Радость моих серых дней
Шрифт:
Бегу до дома, отряхиваю снег с ботинок, открываю тяжёлую дверь и врываюсь в тепло. Дышу на замёрзшие пальцы, снимаю куртку и ботинки и устраиваюсь на краю кровати.
***
Когда живот начинает болеть от голода, тихо подхожу к столу и пью воду из металлической кружки мелкими глотками. Ледяная вода хоть и вкусная, родниковая, но лишь раздражает стенки желудка, и мой живот недовольно урчит.
Я решаю разбудить хозяина, неудобно есть без его разрешения.
Осторожно кладу ладонь на его плечо могучее, и
Спросонья он теряется и изумлённо смотрит на меня. Его тёмные глаза с оливковым отливом выглядят пугающе, но почему-то мне не страшно. Хотел бы причинить боль – уже надругался бы, времени было предостаточно.
– Спасибо! – благодарю я.
Я не перестаю это повторять, пока сдерживаемый долгими днями заточения страх не изливается в потоке моих горьких слёз.
Мужчина притягивает меня к себе, и мне кажется, в целом мире нет места безопаснее этого – на его широкой, твёрдой, как гранитная плита, груди.
Внезапно меня поражает осознание того, что воспитанным девушкам не пристало искать утешение в объятиях постороннего мужчины, и я отстраняюсь, скрывая неловкость.
– Извините. – дрожащим голосом говорю ему.
– Севиндж? Тебя так зовут? – шепчет он мне в лицо.
– Да, меня зовут Севиндж.
– А я – Тихон. – говорит мужчина. – Кушать хочешь?
– Очень.
– Хорошо. Сейчас будем ужинать. Или завтракать. Смотря, какое сейчас время суток.
Сейчас вечер, хочу сказать я. Но слова застряли где-то глубоко в горле. Я не могу скрыть улыбки, не могу отвести взгляда от его лица. Вовсе он не пугающий. Он… мужественный, горячий и настоящий.
Понимаю, как нелицеприятно эта картина выглядит со стороны – огромный, взрослый мужчина и маленькая, хрупкая девочка на его коленях, – и торопливо поднимаюсь, пряча глаза.
Глава 4
Он.
Девчоночка жадно набрасывается на еду. Как бы не стошнило. Она такая миниатюрная, ладная. Её щёки наливаются румянцем, глаза благодарно сияют.
– Спасибо, – улыбается она.
– Пожалуйста, – отвечаю.
Мне интересно услышать её историю, но торопить не стану. Сама расскажет, когда будет готова. Единственное, что хочу знать немедля, это её возраст, о чём и спрашиваю.
– Мне двадцать лет, скоро двадцать один, – она задумчиво считает что-то, – какое сегодня число?
– Двадцать шестое декабря, – отвечаю и зачем-то поясняю. – Новый год скоро.
– Новый год, – шепчет она и закусывает губу.
Думаю, опять сырость разведёт, но она берёт себя в руки и смотрит прямо мне в глаза. Прямо в душу.
– Тихон, а мы ёлку поставим?
Мы?.. Я рассчитывал, что она за пару дней оклемается. Придёт в себя, расскажет мне всё, и я решу, что делать дальше.
Девчонка мне в дочери годится, а мысли в голове рождает совсем не отцовские. И вообще… Не нужно мне проблем. Раз её похитили, значит, в розыске давно. Ещё, чего доброго, на меня повесят – кандидатура я подходящая.
– Вы же не выгоните меня? – спрашивает девчонка и кладёт свою маленькую ладошку на мою руку. – Я не могу пока… Пожалуйста.
Зараза! Смотрит на меня своими бездонными глазами, выкорчёвывая сердце плоскогубцами слов.
– Оставайся пока, – рассерженно кидаю, – а там видно будет.
Чувствую, не доведёт до добра моя бесхребетность. Нужно было оставить на вокзале на попечение ментов. Но дело сделано, сидит, вот, на меня смотрит и улыбается. Ладонь с руки не убирает. Словно на зуб пробует границы вседозволенности.
– В лес одна не ходи, заплутаешь. Волки там. Браконьеры. Всякое в лесу случиться может. Тропы все на одно похожи, не туда свернёшь – не смогу найти.
– Хорошо, Тихон, – вздыхает она.
– Помыть тебя надо бы, баню пойду разогрею, остыла уже.
Она краснеет и отводит взгляд. Словно я сам её мыть буду!
Выхожу из дома, тяжело дыша. Дурёха, сама не зная, будит во мне зверя голодного. Давно у меня женщины в руках не было, а в доме – никогда.
***
Нерешительно замираю за дверью. Нашёл полотенце почище да вещи поприличнее. Не может же она ходить завёрнутая в простыни.
Стучу. Слышу тихий шорох. Отпирает.
Пугливая. Прижимает к груди простыночку. Даже не думает, что лампа за спиной прекрасно просвечивает то, что надо. И что не надо – тоже.
Хмурюсь.
– На-ка тебе вещи кой-какие, что было. Уж не серчай, женских не водится. Но попробую раздобыть.
– Спасибо, – шепчет она. – Вы очень добры ко мне.
Протягивает руку. Миллиметр за миллиметром белая ткань открывает её молочное тело. Она не замечает. А я делаю вид, что не смотрю.
Берёт из моих рук стопку барахла и быстро закрывает дверь.
***
Почёсываю бороду, думая, как расположить лежанку на полу – чтобы подальше от неё.
Не хочу испытывать искушение, гладя на изгибы лежащего под одеялом женского тела. Хрупкого, несуразного, без пошлых выпуклостей и соблазнительных объемов, но такого манящего своей невинной красотой, островатыми да угловатыми линиями груди, бедёр, лопаток, с острыми ключицами и коленками и умопомрачительно длинными стройными ногами.
Дьяволица, что свалилась на мою голову, входит в дом и громко стучит башмаками друг об друга, стряхивая налипший снег. Снимает и аккуратно ставит на полку – рядом с моими. Вешает куртку. Еле достаёт до крючка. Приподнимается на кончиках пальцев. Мой свитер для неё, что платье, скрывает худое тело от шеи до колен. Подвёрнутые на несколько оборотов штаны сильно болтаются, так и норовя упасть.