Радуга
Шрифт:
— Да, — отозвалась наконец Кэтрин. — Кажется, так будет лучше.
— Позвони мне, когда проснешься, не важно, в какое это будет время.
— Хорошо. Только у меня нет номера твоего телефона.
— Ты поэтому не позвонила, чтобы отказаться?
— Нет. Я не хотела отказываться.
— Тогда потому, что подумала, будто мне нужно узнать у тебя об Алексе?
— Да. — Кэт отважно встретилась взглядом с Джеймсом и честно призналась:
— Но прежде всего потому, что хотела увидеться с тобой.
Перевалило за полночь, когда Кэт проснулась, отдохнувшая, посвежевшая и свободная от боли.
— Привет,
— Да. Как ты?
— Прекрасно. Я хорошо спала и чувствую себя теперь замечательно. Спасибо тебе.
— Отлично. Я рад. Чувствуешь себя настолько замечательно, чтобы разделить со мной поздний завтрак завтра… нет, уже сегодня? Я хотел предложить тебе прогулку на яхте, но метеорологи сугубо конфиденциально предупредили меня о надвигающемся шторме. Так как насчет того, чтобы отведать знаменитый на Лонг-Айленде поздний завтрак с шампанским? Приглашаю тебя в зал «Азалия» в Саутгемптонском клубе, а это означает, что мы можем прихватить наши матросские костюмы на случай, если погода после завтрака все-таки разгуляется…
— Пожалуй, мне лучше этого не пить. — Слегка улыбнувшись, Кэтрин провела пальчиком по хрустальному бокалу с шампанским, только что поставленному перед ней на столик, покрытый скатертью в розовую полоску.
— Ты отказываешься от шампанского?
— Вчера я поняла, что алкоголь делает меня излишне откровенной.
Джеймс усмехнулся, подумав о том, какую же из вчерашних «дерзостей» Кэтрин считает «излишне откровенной». Может быть, тихое признание в том, что она согласилась на встречу только потому, что хотела видеть его? Или же провокационный вопрос в сапфировых глазах, когда Джеймс предложил ей пойти в постель? Какая еще невысказанная тайна удерживает Кэтрин от шампанского? Быть может, ее собственная версия сложной истории отношений между сестрами Тейлор?
— Разве можно быть излишне откровенной?
— Мне кажется, — протянула Кэтрин, — что для некоторых откровений требуется время, прежде чем их можно высказывать.
— Да, я тоже так думаю, — согласился Джеймс, понимая, что еще рано рассказывать девушке всю правду о своих чувствах к ней.
Когда-нибудь, когда Кэт будет готова, Джеймс поведает ей об этой замечательной, радостной правде. И когда-нибудь, надеялся он, Кэтрин скажет ему о скрываемой правде, которая столь очевидно в отличие от его, радостной, таит в себе Глубокое беспокойство. «У тебя времени столько, сколько тебе нужно, милая Кэтрин, и, пожалуйста, знай, что ты можешь доверить мне все секреты своего сердечка».
— А знаешь, на самом деле вчера ты приняла очень мало алкоголя.
— Знаю.
Кэтрин понимала, что всего несколько маленьких глотков коньяка оказали магическое действие на ее боль. А как же насчет другой магии — теплых, возбуждающих волн чистой радости и чудесного легкого смеха, весело зажурчавшего в ее душе родником счастья? Такое волшебство, Кэтрин знала точно, никак не связано с алкоголем. Этим волшебством был сам Джеймс, нежный и заботливый. Его темно-голубые глаза излучали такое манящее тепло, а ласковая улыбка так и соблазняла освободиться от смущения и высказать все свои сокровенные тайны.
Но существовали слова, которые высказать Джеймсу у нее не хватало мужества:
«Я — приемыш. Моя настоящая мать так не любила меня, что отказалась от меня. Я не уверена в своем
В тот ненастный день Кэтрин не поведала Джеймсу свои тайны. Они говорили о музыке, о яхтах, дожде, розах, грозовых облаках и волнах. И в ткань послеполуденных разговоров, нежных улыбок и счастливого смеха вплетались обещания будущих встреч. Кэтрин дала слово Джеймсу, что с большим удовольствием послушает с ним цикл «Кольцо» в «Метрополитен-опера», да, все четыре оперы. И что пообедает с ним во всех самых знаменитых ресторанах Манхэттена, и посетит выставку импрессионистов в Музее изящных искусств, и…
Кэтрин отвечала согласием на все предложения, радостно-счастливым согласием, и ее прекрасный открытый взгляд говорил Джеймсу о самой важной правде, единственной правде, которую он хотел услышать от Кэтрин:
«Да, Джеймс, я хочу быть с тобой!»
Глава 16
Вашингтон
Декабрь 1989 года
— Весь уик-энд? — переспросила Алекса.
Разговор происходил в первый вторник декабря. За три месяца своей любви Алекса и Роберт никогда еще не проводили весь уик-энд вместе, только ночи в будние дни недели. Драгоценные, благословенные часы. И в эти чудесные часы они дарили друг другу невероятно тонкие и нежные чувства; они опаляли друг друга умопомрачительной страстью, такой же отчаянной, требовательной и тайной, какой она была в первую ночь.
Алекса с горечью думала о том, что тайна их страсти была символом того, о чем они оба знали, но о чем никогда не говорили: эта скрываемая ото всех любовь не продлится вечно. Сейчас любовь была в безопасности, она была секретом, который было легко хранить, поскольку никто не пытался о нем узнать.
Пока что вашингтонские журналисты без устали гонялись за Робертом в надежде заполучить подходящую цитату от самой яркой звезды на политическом склоне страны. Но ни один репортер, ни один даже самый агрессивный политический обозреватель и не думал расследовать частную жизнь сенатора. Что толку? Всякий, кто хоть когда-либо видел чету Макаллистер, а их видели практически все журналисты, знал: Роберт и Хилари — идеальная супружеская пара.
Тайная любовь Роберта и Алексы будет в полной безопасности, пока… Роберт не выставит свою кандидатуру на президентские выборы. После этого каждая деталь его жизни, не важно, насколько личная, станет достоянием общественности. Его будут преследовать со всех сторон — и политическая пресса, и легион шпионов, нанятых оппозиционной партией, которым будет поставлена практически невыполнимая задача отыскать мельчайшие изъяны в непробиваемой броне — безупречной репутации будущего президента. Если Роберт станет претендентом от партии на выборах 1996 года, что предсказывали самые искушенные политологи, их тайная любовь сможет безопасно длиться по крайней мере еще четыре года, а возможно, и все пять лет. А если он не станет главой государства до 2000 года…