Радуга
Шрифт:
— Нет!
— Нет? — «Даже сейчас?» — подумала Алекса, но спросить не рискнула. Вместо этого она попыталась очень спокойно объяснить свой поступок:
— Я люблю свою девочку, Кэт. И всегда буду ее любить. Я отказалась от дочери, потому что верю в то, что так лучше для нее, хотя это, конечно, хуже для меня. Я отдала ее и теперь чувствую себя так, словно вырвала собственное сердце.
Кэт слушала эту исповедь, и по щекам ее текли горячие слезы. То были знакомые Кэтрин слова — слова, выгравированные на замочке сапфирового ожерелья, оставленного другой
— Меня успокаивает мысль, — продолжала Алекса, — что жизнь дочери будет наполнена счастьем и любовью. Она, вероятно, никогда не узнает о моем существовании. Удочерение было закрытым, а родители, может быть, никогда и не скажут девочке о том, что ее удочерили.
— А для тебя это имеет значение?
— Когда я держала малышку на руках, во мне вдруг вспыхнуло желание, чтобы ей рассказали. Я хотела, чтобы она знала, как я любила ее и что я всем сердцем была уверена: то, что я делаю, — во благо моему ребенку. Но я не просила, чтобы ей рассказали, и думаю, так лучше… потому что она никогда не станет меня ненавидеть.
«Или любить», — неожиданно подумала Кэтрин.
— Ты ведь ненавидишь свою мать, да, Кэт?
— Мне кажется, ненавидела. Сначала, но…
«Но сейчас, — подумала Кэтрин, — я почему-то хочу дать ей знать, что все понимаю. Хочу уверить, что жизнь у меня сложилась счастливо, как она и надеялась, что я выросла в спокойствии и любви».
— Кэт, если ты можешь простить ее, — тихо произнесла Алекса и еще тише добавила, точно молила:
— И если только это возможно, пожалуйста, прости меня.
— Простить тебя, Алекса? Это я должна просить прощения. Я, всегда так желавшая, чтобы ты была моей сестрой, сама оказалась очень плохой сестрой, когда ты во мне нуждалась.
— Но ты все равно моя сестра, — прошептала Алекса, не спрашивая, а спокойно утверждая это самым нежным шепотом настоящей любви. — Ты — моя сестра, моя Кэт.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава 22
Дамаск, Сирия
Июль 1990 года
— Куда дальше? — спросил Джеймс Элиота.
Обед в некотором роде был праздничным. Они наконец закончили сложнейшие переговоры, которые позволяли надеяться, что сделан небольшой, но шаг вперед. Переговоры заняли месяц, и Джеймс просто выдохся, старясь сохранить свое знаменитое хладнокровие. И все же он задавал вопрос об очередном проекте.
— Как насчет того, чтобы обойти вокруг света на яхте? — предложил Элиот.
— Нет. Со мной все в полном порядке, дружище.
— Я в этом не уверен, Джеймс, — честно признался Элиот; он с каждым днем все больше и больше узнавал в Джеймсе себя: бесстрашного человека, которому больше нечего терять.
— А я уверен.
— Что ж, это чертовски здорово для будущего свободного мира.
— Отлично. Так что же дальше?
— Колумбия, но не раньше августа. Но там, возможно, придется провозиться всю осень, так что
— Я, вероятно, не поплыву на яхте, а может быть, останусь на какое-то время в Европе.
— Звучит неплохо.
— Думаю съездить на Иль.
— Ты ничего там не найдешь, Джеймс. Мне казалось, мы договорились, что я буду держать тебя в курсе дела, а ты будешь держаться подальше от расследования. Понимаю: прошло уже семь месяцев, а мы все еще не имеем ни одной зацепки, но…
— Причина, по которой я хочу поехать на Иль, чисто сентиментальная: они так любили этот остров, — перебил Джеймс. — Я пытался убедить себя в том, что мина скорее всего связана именно с желанием родителей посетить Иль. Но не смог; очевидно, так же считаешь и ты. Почему, Элиот? Существует ли что-то еще?
— Ничего особенного, кроме кровавой истории этого проклятого места.
— Кровавая история Иля? Мать с отцом описывали его как райское местечко.
— Остров — рай, но время от времени сотрясается от преступлений его правителей. Конечно, в роду Кастиль были и благородные и милосердные монархи, но попадались и отъявленные негодяи.
— Ален? — удивленно спросил Джеймс.
Он помнил, что родителям принц показался очень приятным молодым человеком. И еще помнил умное и, казалось, искреннее письмо с соболезнованиями, присланное Аленом после гибели Марион и Артура.
— По мнению разведслужб свободного мира, Ален не опасен.
— Но разведслужбы установили за ним наблюдение. Почему?
— Из-за отца Алена. Жан-Люк был изгнан с острова своим старшим братом Александром, и за годы изгнания, проведенные на Ривьере, он создал империю насилия и террора. С возвращением его на Иль в качестве монарха, так как Александр умер, не оставив наследника, чудовищная власть Жан-Люка стала еще более могущественной и опасной. Как глава государства, террорист Жан-Люк пользовался дипломатическим иммунитетом и привилегиями. Мы могли только наблюдать за ним и надеяться, что Жан-Люк не превратит одно из наиболее важных в стратегическом отношении островное государство Средиземноморья в ядерную державу. Мы не могли убить его, но кто-то смог. Мы до сих пор не знаем, кто его убил, ведь у Жан-Люка было много врагов, включая бывших «друзей», которых он предавал. Как бы там ни было, но Жан-Люк погиб семь лет назад, когда его взорвавшийся самолет поглотила морская пучина.
— И?..
— И Ален Кастиль наследовал трон, а преступная активность, кажется, прекратилась.
— Кажется?
— Этим вопросом мы задавались семь лет назад. Жан-Люк никогда не скрывал своей деятельности. Это было частью его мании всемирного господства. Он щеголял своей силой, подкупами и наслаждался тем, что цивилизованный мир не может остановить его. Со вступлением Алена на трон возник вопрос: прекратил ли он преступную деятельность отца или же сын просто более сдержан и, значит, еще опаснее, чем Жан-Люк? За Аленом следили очень тщательно, но не было ни одного свидетельства того, что он продолжает реализовывать угрозы Жан-Люка.