Ракета
Шрифт:
Угол улиц, две — как клюв клёста, перехлёстом. И дома, приземистые печенеги. Вековой кирпич, потемневший от дождя. Подворотня, внутренний двор, стоят не то кареты, не то лимузины — средства передвижения богатых людей.
Парадное, стеклянная дверь. Хробаков предупредительно пропускает Аню вперед. Гардероб, сдавайте пальто, не кладите шапки в рукава — могут выпасть. Номерок из того металла, как ложки в столовых. В прежнее время. И номер 14 — красным вдавленный. Поднялись по лестнице. На второй этаж. Широкая дверь, как спина.
В зале был приглушенный
В углу стул с какими-то бумагами.
Напротив экрана на ярусных деревянных помостах стоят лавки, еще пахнущие свежим деревом. Светлые. Люди уже собираются. Некоторые из молодых сидят в проходе. Пришла студентка второго курса и легла на пол. Ноги свела в коленях, достала карманный телефон, тот вспыхнул подсветкой.
Появился человек, высокий, с мягкими манерами, несколько крысиным лицом. Свитер навыпуск, довольно короткий. Темные джинсы. Ботинки в каплях белой краски. Тридцать шесть или пятьдесят четыре года. Почти принюхиваясь, он взглядом окинул присутствующих. И прошел к стулу в углу. Аня спросила у Хробакова:
— Кто это?
— Ведущий. Киновед.
Киновед взял бумаги и плавными движениями выплыл на середину. Начал говорить, играя руками в воздухе. Нарочито спокойно. У него были бледные руки и пальцы с длинными нестриженными ногтями. У него была прическа с претензией на богему. До плеч, но аккуратно. Он немного щурил глаза, когда смотрел на задние ряды. Говорил вкрадчиво, делал ощутимые паузы — как юморист, ждущий определенной реакции от сказанного.
— Я приветствую вас в студии исследований современного кинематографа. Для тех, кто здесь впервые, я представлюсь, меня зовут Сидор Михайлович Сорока. Кто сегодня в первый раз, поднимите пожалуйста руки.
Подняло человек восемь, а всего набилось около тридцати. Сорока привстал на цыпочках, считая глазами. Потом опустил взгляд в бумаги. Оторвался. Пауза. Углубился в себя. Затем прозвучало:
— Те кто принесли фотографии на абонемент, пожалуйста… Я сейчас подойду и возьму.
— Абонемент? — спросила Аня у Хробакова.
— Да, — сказал он, неотрывно глядя на Сороку. Полез в карман, достал фотокарточку. Киновед замедленно протянул руку, взял карточку:
— Спасибо. Вы подписали?
— Да, на обратной стороне.
— Спасибо. Так, кто еще? Вы? — он обратился к следующему ряду. Аня старалась не смотреть на киноведа. Она ведь не принесла фотографию. Но киновед всем улыбался.
Затем Сорока стал говорить о сюрреализме и неоурбанизме. Он ходил, глядел на зрителей и плавно сопровождал речь жестами. На его левом ботинке была белая краска. Продолжая свою речь, Сорока достал из кармана большое грузило на леске и стал раскручивать его над головой, не прерывая монолог. Леска свистела. Вдруг что-то перекрутилось. Леска обвилась вокруг головы Сороки и грузило ударило в рот. Сорока выплюнул в руку красные зубы.
— Сальвадор Дали, — сказал он, — выбил себе зуб и подарил
Его подбородок был в крови. И он снова стал раскручивать грузило. Два человека из первого ряда встали и пошли к выходу. Сорока бросил грузило в них и попал в спину. Спина повернулась и лицо у спины было искажено. Ушибленный человек быстрыми шагами оказался возле Сороки и с размаху дал тому кулаком в скулу. Сорока упал, но сделал рукой упор в пол. И пнул того, ушибленного. Ботинком по икре. Началась свальная куча. Хробаков же наблюдал, с горящим взглядом, и повторил не то для себя, не то для всего остального мира:
— Настоящее искусство.
Он сказал так дважды, зачарованный.
Слышались стук, сопение, квадратные удары по живому, там где кость смыкается с мясом. И то черное чудо-покрытие на полу черными пятнами впитывало влагу, а влага та лилась и капала и была кровью.
— Дважды два будет пять, — вдруг сказал Хробаков отчетливо.
15
Хорошо быть Храмовым. Можно зайти в Дом литераторов и идти по коридорам. Встречные первыми дают руку и заглядывают в глаза. Можно запросто похлопать по плечу издателя Снегура, а он оторвет голову от писанины и сделает на лице улыбку. Весь в работе этот Снегур. Всё считает, где бы не прогадать. Издательство — дело рисковое.
Потом — по другому коридору, скорее бы наружу выйти, в зиму. Тут слишком жарко. Может стать очевидно.
Но стоит на пути средних лет, литературная особь мужеска полу, не критик, не писатель, а так — человек знает много умных слов.
— Здравствуйте дорогой Виктор Николаевич! — особь тянет руку, хватает за руку и дергает, дергает на себя несколько раз, будто проверяет, крепко ли устроено плечо. И названный хочет улыбнуться в ответ, но чувствует, что по физиологической причине улыбка не получается. И он говорит равнодушно:
— Здравствуйте.
Он не знает этого человека.
— Что-то вы бледно выглядите. Зачем вы встали с постели, негодник вы наш неутомимый? Зима, холод, организм у вас ослаблен, один чих — и вы снова в больнице. Нет, вам это надо? Вам это надо?
— Я тут по делу, — сухой ответ.
— Какие могут быть дела важнее вашего здоровья? В постель, Виктор Николаевич, немедленно в постель!
Вытянулась рука, ущипнула Виктора Николаевича за щеку. Вот оно, кожо стариковское.
— Вам же холодно! — почти крикнула литературная особь.
— Это мое дело. Суворов говорил держать голову в тепле, а ноги в холоде. У меня так и есть. Прощайте. Мне надо идти.
Ему надо идти. Времени совсем мало. Уже замечают, а что дальше будет? Забрел в комнату. Тут должны его знать. По лицам видно — да, почтил своим посещением. Буркнул:
— Можно я позвоню?
— Звоните, — невнятный жест.
— Спасибо.
Начал накручивать диск указательным пальцем. Диск жужжал. Пауза, длинные гудки в трубке. Динамик трубки пахнет дурно. Его не вытирают. Наконец на том конце провода сняли.