Ракета
Шрифт:
Щербаков стал часто заходить и читать свою рукопись. Вызывался бегать в аптеку и ворочать Храмова с боку на бок, чтобы не было пролежней. Иногда, глядя с упоением на Храмова, говорил:
— Вы дали мне надежду.
В ответ раздавалось сопение. Трактовали его так — зубр хочет ответить, но не может. Надо полагать, нечто ободряющее. Потом, когда Щербаков перешел ко второй части, сиделка начала выходить на кухню. Раньше она замечала Вячеславу:
— И почему вас не печатают?
Но теперь переменилась в лице и, наверное, во мнении. В квартирной тишине цукали
В один день, на чтениях, Храмов вдруг очнулся. Засучил ногами, еще ватными, и непослушным языком вымямлил:
— Вон пошеееел!
Щербаков ничего не ответил. Он встал пружинисто, как зверь. Вышел. Из кухни появилась сиделка. Слава ощерился на нее, захлопал зубами:
— Сиди там!
И толкнул ее в кухню. Покосился взглядом на журнальный столик. Резко нагнул корпус, хряснул челюстями по кабелю, ведущему к телефону. Пополам.
Отправился в ванную. Что-то там переставлял, шуршал. Вернулся оттуда, распечатывая пакетик с бритвенными лезвиями. Открыл дверь в кухню, поманул сиделку пальцем:
— Вы хорошо умеете шить? Пойдем со мной.
Они двинулись в комнату Храмова.
12
Наконец ее сердечко потеплело. Иван вышел с ней в город. В центр. На главную улицу. По выходным улицу эту делали пешеходной. Там где в будни ездили машины, начинали ходить клоуны с воздушными шарами. Улыбки у клоунов были растянутые, нарисованные. Дети их боялись. Из репродукторов на фонарных столбах играла музыка. Люди ходили по широкой улице с целью делать по асфальту шаги.
А продавали разные угощения. Сначала Иван легонько дернул Аню за рукав и задумчиво сказал:
— Что-то мороженого вдруг так захотелось.
Она купила ему мороженое. Потом они проходили мимо другой раскладки.
— Ой, я хочу пирожок! — весело заявил Иван. Аня купила ему пирожок. На третьей раскладке лежали сушеные дыни — сладкие и липкие, завернутые в целлофан отрезки. Иван встал как вкопанный.
— Знаешь, у меня уже денег нет, — сказала Аня. Иван сморщил лицо и стоя на месте затопал ногами:
— Сушеную дыньку! Сушеную дыню хочуууу!
Женщина с широким кислым лицом, одетая в красную дутую куртку, строго обратилась к Ане:
— Не видите, что он плачет? Купите ему дыню!
— Таким только хахалей заводить, — бросил кто-то из толпы.
— Сама небось сытая, вон какая ряха, — отметила продавщица горячего кофе, катившая мимо тележку с батареей термосов. На продавщице была картонка с надписью — кофе и бутерброды.
В несколько секунд Аню и ревущего Ивана окружили люди. Они тыкали в нее пальцами и осуждающе говорили, часто обидные слова. Ане казалось, что эти люди стали живой каруселью, а она — ее основание. И у всех были круглые копеечные глаза и кривые рты. Рты с опущенными уголками. Слова смешались в невнятный галдеж, похожий на заплеванный асфальт в шелухе от семечек.
И сердечко ее стало камушком.
13
В тот
— В нем открылось третье дыхание. Такое бывает, — сказал Снегур одному знакомому. Знакомый сидел за столом, нога за ногу.
— Да, — кивнул знакомый. И они замолчали.
Утром Храмова видели во многих местах. Был у Снегура. Был слишком говорлив. Протянул Снегуру пакет в коричневой обертке. Пояснил:
— Это рукопись, мне передала ее моя сиделка, Надежда Бармалеева. Она, оказывается, писательница! Я ознакомился и вот — рекомендую к печати. За качество прозы ручаюсь. Ну и все такое прочее.
Снегур принял пакет, сорвал бумагу, протрещал уголками страниц. Сказал:
— Я почитаю.
— Почитай-почитай. Тебе понравится.
И ушел. Стал бродить по застывшим от мороза, скрипучим улицам. Кажется, его узнавали. И наверное думали — вот он, сам Храмов пошел. Наверное, видели его фотографию в газете.
Он нарочно не кутал лицо в шарф, не натягивал капюшон куртки. А другие кутались. И от каждого лица мерно исходили струи пара, при каждом дыхании. Похоже на инопланетную атмосферу.
Люди шагали быстро, сгорбив плечи. В носах у людей кристально замерзло. Лопались вдоль губы. Глаза остро слезились, часто моргали. Пальцы деревенели в перчатках. Надо носить рукавицы.
День прошел.
Зима давила сумерками. Мороз говорил — ха! Люди закрывали рты и молчали. Иначе холод обжигал внутри. В три над городом повисела ракета. Повисела-повисела огненным светом за тучами, тусклым шаром, и унеслась туда, где нет этого неба с насморком. В городе освободилось много квартир, на которые уже претендовали нуждающиеся в жилье. Многие из них были строители, приехали строить Бздов, делать его еще больше и краше. Им было до соплей обидно, что строят они город, а сами квартирами в нем не обзавелись.
Снегур уже вернулся домой и сидел в кресле-качалке возле горящего камина. Он любил тепло. Он держал в руках переданную ему Храмовым рукопись. Над спинкой кресла была видна лысина, окруженная волосами — как серый грязный облетающий одуванчик на обочине.
Проплыла жена Снегура, Лена. Она была молодая. Лена следила за своим весом. По квартире она перемещалась, обхватив руками и ногами воздушный шарик и отталкиваясь от стен. Если вместо парения между полом и потолком шарик начинал опускаться, Лена резко садилась на диету. И снова начинала парить в воздухе.
— Умоляю, только не выходи на балкон! — просил Снегур. Он боялся, что ее унесет ветром.
14
И Хробаков пришел вовремя. Аня чуть опоздала, на пять минут. Они встретились возле театра. Оперного, где рядом каменные кони встали на дыбы. Старые каменные кони.
От театра пошли в киноклуб, который, по словам Хробакова, был настоящий. По дороге почти не говорили. Но Хробаков спросил странное — сколько будет два плюс два? И настаивал на ответе. Четыре. Правильно.