Раковый корпус
Шрифт:
И – косточкой среднего пальца коснулся двери.
Однако он не успел как следует постучать – а дверь уже стала открываться (она заметила его прежде? в окно?) – открылась – и оттуда, выпирая прямо на Олега ярко-красный мотоцикл, особенно крупный в узкой двери, двинулся мордатый парень с нашлёпанным расклёпанным носом. Он даже не спросил – к чему тут Олег, к кому, – он пёр мотоцикл, он сворачивать не привык, и Олег посторонился.
Олег опешил и не в миг понял: кто приходится этот парень одиноко живущей
– Скажите, – обратился он к парню. Но парень, прокатив мотоцикл под развешенную простыню, уже спускал его с лестницы с гулковатым постуком колеса о ступеньки.
А дверь он оставил открытой.
Олег нерешительно стал входить. В неосвещённой глуби коридора видны были теперь ещё дверь, дверь, дверь – какая же из них? В полутьме, не зажигая лампочки, показалась женщина и спросила сразу враждебно:
– Вам кого?
– Веру Корнильевну, – непохоже на себя, застенчиво произнёс Костоглотов.
– Нету её! – не проверяя двери, не смотря, с неприязненной уверенной резкостью отсекла женщина и шла прямо на Костоглотова, заставляя его тесниться назад.
– Вы – постучите, – возвращался в себя Костоглотов. Он размягчел так от ожиданья увидеть Вегу, а на гавканье соседки мог отгавкнуться и сам. – Она сегодня не на работе.
– Знаю. Нету. Была. Ушла. – Женщина, низколобая, косощёкая, рассматривала его.
Уже видела она и фиалки. Уже поздно было и прятать.
Если б не эти фиалки в руке, он был бы сейчас человек – он мог бы сам постучать, разговаривать независимо, настаивать – давно ли ушла, скоро ли вернётся, оставить записку (а может быть, и ему была оставлена?..).
Но фиалки делали его каким-то просителем, подносителем, влюблённым, дурачком…
И он отступил на веранду под напором косощёкой.
А та, по пятам тесня его с плацдарма, наблюдала. Уже что-то выпирало из мешка у этого бродяги, как бы и здесь он чего не смахнул.
Наглыми стреляющими хлопками без глушителя разражался мотоцикл во дворе – и затыкался, разражался и затыкался.
Мялся Олег.
Женщина смотрела раздражённо.
Как же Веги могло не быть, если она обещала? Да, но она ждала раньше – и вот куда-то ушла. Какое горе! Не неудача, не досада – горе!
Руку с фиалками Олег втянул в рукав шинели как отрубленную.
– Скажите: она вернётся или уже на работу ушла?
– Ушла, – чеканила женщина.
Но это не был ответ.
Но и нелепо было стоять тут перед ней и ждать.
Дёргался, плевался, стрелял мотоцикл – и заглохал.
А на перилах лежали – тяжёлые подушки. Тюфяки. Одеяла в конвертных пододеяльниках.
– Так что вы ждёте, гражданин?
Ещё из-за этих громоздких постельных бастионов Олег никак не мог сообразить.
А та разглядывала и думать не давала.
И мотоцикл проклятый душу в клочья разрывал – не заводился.
И от подушечных бастионов Олег попятился и отступил – вниз, назад, откуда пришёл, – отброшенный.
Если б ещё не эти подушки – с одним подмятым углом, двумя свисшими, как вымя коровье, и одним взнесённым, как обелиск, – если б ещё не подушки, он бы сообразил, решился на что-то. Нельзя было так прямо сразу уйти. Вега, наверно, ещё вернётся! И скоро вернётся! И она тоже будет жалеть! Будет жалеть!
Но в подушках, в матрасах, в одеялах с конвертными пододеяльниками, в простынных знамёнах – был тот устойчивый, веками проверенный опыт, отвергать который у него не было теперь сил. Права не было.
Именно – теперь. Именно – у него.
На поленьях, на досках может спать одинокий мужчина, пока жжёт ему сердце вера или честолюбие. Спит на голых нарах и арестант, которому выбора не дано. И арестантка, отделённая от него силой.
Но где женщина и мужчина сговорились быть вместе – эти пухлые мягкие морды ждут уверенно своего. Они знают, что не ошибутся.
И от крепости неприступной, непосильной ему, с болванкой утюга за плечами, с отрубленной рукой, Олег побрёл, побрёл за ворота – и подушечные бастионы радостно били ему пулемётами в спину.
Не заводился, треклятый!
За воротами глуше были эти взрывы, и Олег остановился ещё немного подождать.
Ещё не потеряно было дождаться Веги. Если она вернётся – она не может здесь не пройти. И они улыбнутся, и как обрадуются: «Здравствуйте!..» – «А вы знаете…» – «А как смешно получилось…»
И он тогда вытянет из рукава смятые, стиснутые, уже завядающие фиалки?
Дождаться можно и снова повернуть во двор – но ведь опять же им не миновать этих пухлых уверенных бастионов!
Их не пропустят вдвоём.
Не сегодня, так в день какой-то другой – и Вега, тоже и Вега, легконогая, воодушевлённая, с кофейно-светлыми глазами, вся чуждая земному праху, – и она же выносит на эту веранду свою воздушную, нежную, прелестную – но постель.
Птица – не живёт без гнезда, женщина – не живёт без постели.
Будь ты трижды нетленна, будь ты трижды возвышенна – но куда ж тебе деться от восьми неизбежных ночных часов?
От засыпаний.
От просыпаний.
Выкатился! выкатился пурпурный мотоцикл, на ходу достреливая Костоглотова, и парень с расклёпанным носом смотрел по улице победителем.
И Костоглотов пошёл, побитый.
Он выдвинул фиалки из рукава. Они были при последних минутах, когда ещё можно было их подарить.
Две пионерки-узбечки с одинаковыми чёрными косичками, закрученными туже электрических шнуров, шли навстречу. Двумя руками Олег протянул им два букетика: