Раковый корпус

Солженицын Александр Исаевич

И если не зажигать второй по коридору лампочки (а они и зажгли только первую), то угол за выступом стены, где стоял баллон, оказывался в полутьме.

Зоя была ростом ниже баллона, а Олег выше.

Она стала соединять вентиль подушки с вентилем баллона.

Он стоял сзади и дышал её волосами – выбросными из-под шапочки.

– Вот этот кран очень тугой, – пожаловалась она.

Он положил пальцы на кран и сразу открыл его. Кислород стал переходить с лёгким шумом.

И тогда, безо всякого предлога, рукой, освободившейся от крана, Олег взял Зою за запястье руки,

свободной от подушки.

Она не вздрогнула, не удивилась. Она следила, как надувается подушка.

Тогда он поскользил рукой, оглаживая, охватывая, от запястья выше – к предлокотью, через локоть – к плечу.

Безхитростная разведка, но необходимая и ему, и ей. Проверка слов, так ли были они все поняты.

Да, так.

Он ещё чёлку её трепанул двумя пальцами, она не возмутилась, не отпрянула – она следила за подушкой.

И тогда, сильно охватив её по заплечьям и всю наклонив к себе, он наконец добрался до её губ, столько ему смеявшихся и столько болтавших губ.

И губы Зои встретили его не раздвинутыми, не расслабленными – а напряжёнными, встречными, готовными.

Это всё выяснилось в один миг, потому что за минуту до того он ещё не помнил, он забыл, что губы бывают разные, поцелуи бывают разные, и один совсем не стоит другого.

Но, начавшись клевком, это теперь тянулось, это был всё один ухват, одно долгое слитие, которое никак нельзя было кончить, да незачем было кончать. Переминая и переминая губами, так можно было остаться навсегда.

Но со временем, через два столетия, губы всё же разорвались – и тут Олег в первый раз увидел Зою и сразу же услышал её:

– А почему ты глаза закрываешь, когда целуешься?

Разве у него были ещё глаза? Он этого не знал.

– Кого-нибудь другого хочешь вообразить?..

Он и не заметил, что закрывал.

Как, едва отдышавшись, ныряют снова, чтобы там, на дне, на дне, на самом донышке выловить залегшую жемчужину, они опять сошлись губами, но теперь он заметил, что закрыл глаза, и сразу же открыл их. И увидел близко-близко, невероятно близко, наискос, два её жёлто-карих глаза, показавшихся ему хищными. Одним глазом он видел один глаз, а другим другой. Она целовалась всё теми же уверенно-напряжёнными, готовно-напряжёнными губами, не выворачивая их, и ещё чуть-чуть покачивалась – и смотрела, как бы выверяя по его глазам, что с ним делается после одной вечности, и после второй, и после третьей.

Но вот глаза её скосились куда-то в сторону, она резко оторвалась и вскрикнула:

– Кран!

Боже мой, кран! Он выбросил руку на кран и быстро завернул.

Как подушка не разорвалась!

– Вот что бывает от поцелуев! – ещё не уровняв дыхания, сорванным выдохом сказала Зоя. Чёлка её была растрёпана, шапочка сбилась.

И хотя она была вполне права, они опять сомкнулись ртами и что-то перетянуть хотели к себе один из другого.

Коридор был с остеклёнными дверьми, может быть, кому-нибудь из-за выступа и были видны поднятые локти, ну – и шут с ним.

А когда всё-таки воздух опять пришёл в лёгкие, Олег сказал, держа её за затылок и рассматривая:

– Золотончик! Так тебя зовут. Золотончик!

Она

повторила, играя губами:

– Золотончик?.. Пончик?..

Ничего. Можно.

– Ты не испугалась, что я ссыльный? Преступник?..

– Не, – она качала головой легкомысленно.

– А что я старый?

– Какой ты старый!

– А что я больной?..

Она ткнулась лбом ему в грудь и стояла так.

Ещё ближе, ближе к себе он её притянул, эти тёплые эллиптические кронштейники, на которых так и неизвестно, могла ли улежать тяжёлая линейка, и говорил:

– Правда ты поедешь в Уш-Терек?.. Мы женимся… Мы построим себе там домик.

Это всё и выглядело, как то устойчивое продолжение, которого ей не хватало, которое было в её натуре пчёлки. Прижатая к нему и всем лоном ощущая его, она всем лоном хотела угадать: он ли?

Потянулась и локтем опять обняла его за шею:

– Олежек! Ты знаешь – в чём смысл этих уколов?

– В чём? – тёрся он щекой.

– Эти уколы… Как тебе объяснить… Их научное название – гормонотерапия… Они применяются перекрестно: женщинам вводят мужские гормоны, а мужчинам – женские… Считается, что так подавляют метастазирование… Но прежде всего подавляются вообще… Ты понимаешь?..

– Что? Нет! Не совсем! – тревожно-отрывисто спрашивал переменившийся Олег. Теперь он держал её за плечи уже иначе – как бы вытрясая из неё скорее истину. – Ты говори, говори!

– Подавляются вообще… половые способности… Даже до появления перекрестных вторичных признаков. При больших дозах у женщины может начать расти борода, у мужчин – груди…

– Так подожди! Что такое? – проревел, только сейчас начиная понимать, Олег. – Вот эти уколы? Что делают мне? Они что? – всё подавляют?

– Ну, не всё. Долгое время остаётся либидо.

– Что такое – либидо?

Она прямо смотрела ему в глаза и чуть потрепала за вихор:

– Ну, то, что ты сейчас чувствуешь ко мне… Желание…

– Желание – остаётся, а возможности – нет? Так? – допрашивал он, ошеломлённо.

– А возможности – очень слабеют. Потом и желание – тоже. Понимаешь? – она провела пальцем по его шраму, погладила по выбритой сегодня щеке. – Вот почему я не хочу, чтоб ты делал эти уколы.

– Здо-ро-во! – опоминался и выпрямлялся он. – Вот это здо-ро-во! Чуяло моё сердце, ждал я от них подвоху – так и вышло!

Ему хотелось ядрёно обругать врачей за их самовольное распоряжение чужими жизнями – и вдруг он вспомнил светло-уверенное лицо Гангарт – вчера, когда с таким горячим дружелюбием она смотрела на него: «Очень важные для вашей жизни! Вам надо жизнь спасти!»

Вот так Вега! Она хотела ему добра? – и для этого обманом вела к такой участи?

– И ты такая будешь? – скосился он на Зою.

Да нет, за что ж на неё! Она понимала жизнь, как и он: без этого – зачем жизнь? Она одними только алчными огневатыми губами протащила его сегодня по Кавказскому хребту. Вот она стояла, и губы были вот они! И пока это самое либидо ещё струилось в его ногах, в его пояснице, надо было спешить целоваться!