Раковый корпус
Шрифт:
– Я вам нужна, Вера Корнильевна? – вкрадчиво спросила сестра-японочка, слушая свой голос.
– Нет, не нужны, – тихо ответила Гангарт.
– Я схожу тут… На полчаса можно?
– Мне не нужны.
И сестра почти убежала с белой короной.
Они остались вдвоём.
Медленно поднимались пузырьки. Но Вера Корнильевна тронула винт – и они перестали подниматься. Не стало ни одного.
– Вы закрыли?
– Да.
– А зачем?
– Вам опять надо знать? – улыбнулась она. Но
Было очень тихо в перевязочной – старые стены, добротные двери. Можно было говорить лишь чуть громче шёпота, просто выдыхать без усилия и тем говорить. Так и хотелось.
– Да характер проклятый. Всегда хочется знать больше, чем разрешено.
– Хорошо, пока ещё хочется… – заметила она. Губы её никогда не оставались равнодушны к тому, что они произносили. Крохотными движениями – изгибом, не одинаковым слева и справа, чуть вывертом, чуть передёргом – они поддерживали мысль и уясняли. – Полагается после первых двадцати пяти кубиков сделать значительную паузу и посмотреть, как чувствует себя больной. – Она всё ещё одной рукой держала наконечник у иглы. И с лёгким раздвигом улыбки, приветливо и изучающе, смотрела в глаза Олегу, нависая над ним: – Как вы себя чувствуете?
– В данный момент – прекрасно.
– Это не сильно сказано – «прекрасно»?
– Нет, действительно прекрасно. Гораздо лучше, чем «хорошо».
– Озноба, неприятного вкуса во рту – не чувствуете?
– Нет.
Ампула, игла и переливание – это была их общая соединяющая работа над кем-то ещё третьим, кого они вдвоём дружно лечили и хотели вылечить.
– А – не в данный момент?
– А не в данный? – Чудесно вот так долго-долго смотреть друг другу в глаза, когда есть законное право смотреть, когда отводить не надо. – А вообще – совсем неважно.
– Но в чём именно? В чём?..
Она спрашивала с участием, с тревогой, как друг. Но – заслужила удар. И Олег почувствовал, что сейчас этот удар нанесёт. Что как ни мягки светло-кофейные глаза, а удара не избежать.
– Неважно – морально. Неважно – в сознании, что я плачу за жизнь слишком много. И что даже вы – способствуете этому и меня обманываете.
– Я??
Когда глаза неотрывно-неотрывно смотрят друг в друга, появляется совсем новое качество: увидишь такое, что при беглом скольжении не открывается. Глаза как будто теряют защитную цветную оболочку и всю правду выбрызгивают без слов, не могут её удержать.
– Как вы могли так горячо меня уверять, что уколы – нужны, но я не пойму их смысла? А что там понимать? Гормонотерапия – что там понимать?
Это, конечно, было нечестно: вот так застигнуть беззащитные глаза. Но только так и можно было спросить по-настоящему. Что-то в них запрыгало, растерялось.
И доктор Гангарт – нет, Вега – убрала глаза.
Как утягивают с поля не до конца разбитую роту.
Она посмотрела на ампулу – но что там смотреть, ведь кровь перекрыта? Посмотрела на пузырьки – но не шли
И открыла винт. Пузырьки пошли. Пожалуй, была пора.
Она пальцами провела по резиновой трубке, свисающей от прибора к игле, – как бы помогая разогнать все задержки в трубке. Ещё – ваты подложила под наконечник, чтоб трубка не гнулась ничуть. Ещё – лейкопластырь оказался у неё тут же, и полоской пластыря она приклеила наконечник к его руке. И ещё – резиновую трубку завела меж его пальцев, пальцев этой же руки, свободно выставленных кверху как крючки, – и так стала трубка сама держаться.
И теперь Вега могла совсем не держать, и не стоять около него, и не смотреть в глаза.
С лицом омрачённым, строгим, она отрегулировала пузырьки чуть чаще, сказала:
– Вот так, не шевелитесь.
И ушла.
Она не из комнаты ушла – только из кадра, охваченного его глазом. Но так как он не должен был шевелиться, то осталось в его окоёме: стойка с приборами; ампула с коричневой кровью; светлые пузырьки; верхи солнечных окон; отражения шестиклеточных окон в матовом плафоне лампы; и весь просторный потолок с мерцающим слабо-солнечным пятном.
А Веги – не стало.
Но вопрос ведь упал – как неловко переданный, необережённый предмет.
И она его не подхватила.
Доставалось Олегу же возиться с ним и дальше.
И, глядя в потолок, он стал медленно думать вслух:
– Ведь если и так уже потеряна вся жизнь. Если в самих костях сидит память, что я – вечный арестант, вечный зэк. Если судьба мне и не сулит лучшего ничего. Да ещё сознательно, искусственно убить во мне и эту возможность – зачем такую жизнь спасать? Для чего?
Вега всё слышала, но была за кадром. Может, и лучше: легче было говорить.
– Сперва меня лишили моей собственной жизни. Теперь лишают и права… продолжить себя. Кому и зачем я теперь буду?.. Худший из уродов! На милость?.. На милостыню?..
Молчала Вега.
А это пятно на потолке – оно почему-то иногда вздрагивало: пожималось краями, что ли, или какая-то морщина переходила по нему, будто оно тоже думало и не понимало. И становилось неподвижным опять.
Булькали прозрачные весёлые пузырьки. Кровь понижалась в ампуле. Уже четвёртая часть её перелилась. Женская кровь. Кровь Ярославцевой, Ирины. Девушки? старушки? студентки? торговки?
– Милостыня…
И вдруг Вега, оставаясь невидимой, – не возразила, а вся рванулась где-то там:
– Да ведь неправда же!.. Да неужели вы так думаете? Я не поверю, что это думаете вы!.. Проверьте себя! Это – заимствованные, это – несамостоятельные настроения!
Она говорила с энергией, которой он в ней не слышал ни разу. Она говорила с задетостью, которой он в ней не ждал.
И вдруг оборвалась, замолчала.
– А как надо думать? – попробовал осторожно вызвать Олег.