Рандеву с Валтасаром
Шрифт:
— Нет, — сказал Дронго. — я сам найду владельца. А вы, если вспомните, найдите меня и скажите, кому мне ее отдать. Только сначала найдите меня, договорились?
— Я вспомню, — уверенно сказала Драгана, — обязательно вспомню.
— Сильвия, вы все время были в коридоре, — напомнил Дронго, — говорили по мобильному телефону. Некоторые говорят, что Темелиса кто-то позвал. Вы не помните, кто именно его позвал?
— Нет, не помню, — ответила она. Сильвии было под сорок. Она была среднего роста, имела довольно хорошую для такого возраста фигуру, заплетала свои длинные черные волосы в косы, употребляла
— А кто был в соседнем купе, вы не помните? — спросил Дронго. — Кто был в предпоследнем купе, рядом с вами? Югославы? Украинцы? Грузины?
— Нет, испанцы, — уверенно ответила Сильвия, — точно, испанцы. Альберто Порлан все время стоял в коридоре и о чем-то говорил с французом Жаком Жуэ. Потом француз ушел, и Альберто вошел в купе. Там они были впятером.
— Вчетвером, — поправил ее Дронго.
— Нет, впятером. — упрямо ответила Сильвия, — там с ними был еще Мехмед Селимович. Он почему-то сидел в ними. Кажется, они говорили с Карлосом. И вместе пошли в вагон-ресторан.
— А потом вместе вернулись?
— Да, но Селимович ушел в соседний вагон. Там в первом купе были югославы. Он, Зоран Анджевски, Иван Джепаровски и, по-моему, еще кто-то, возможно, их аттендант. Но этого я точно не помню.
— Почему вы знаете, кто находился в первом купе следующего вагона?
— Я несколько раз выходила в другой вагон. Мы были с Мулаймой Сингх. Хотели договориться с немцами, чтобы нам разрешили перенести наши выступления в Ганновере. А штабной вагон был в начале состава, поэтому мы видели, кто сидел в первом купе. Во втором были Бискарги и Шпрингер. Мы к ним зашли и даже взяли у Шпрингера открытку с видами Лихтенштейна, которые он всем дарит на память.
— Спасибо, Сильвия, извините меня за беспокойство. Надеюсь, вы не забудете позвать меня на свадьбу в Москве?
— Не забуду, — рассмеялась Сильвия, чуть покраснев.
Дронго прошел дальше. Навстречу шел Бискарги. Увидев Дронго, он остановился. На нем была спортивная майка фирмы «Адидас» и темно-коричневые брюки.
— Я хотел взять у вас интервью для нашего журнала, — сообщил Бискарги.
— На каком языке он выходит?
— На испанском. Но я буду говорить с вами по-английски.
— Конечно, — согласился Дронго, — а где ваше купе?
— В другом вагоне. Вместе с представителями Испании. Там баск, каталонец и я. В общем, кроме Карлоса, все представители маленьких околоиспанских литератур, — рассмеялся Бискарги.
— Я думал, что Галисия — это ближе к Португалии, — сказал Дронго.
— Правильно, — согласился Альваро Бискарги, — поэтому наш Карлос всегда с португальцами. Мы договорились?
— Конечно, — кивнул Дронго, — в любое время к вашим услугам.
Он прошел дальше. Во всех купе, превращенных в своеобразные маленькие залы, шли дискуссии. Темы были самые разные. От постмодернизма в искусстве до интернетовской литературы, от классиков литературных жанров до новаторов, создающих свои произведения в виртуальных мирах. Это было настоящее пиршество духа, когда творческие люди стольких стран Европы могли общаться.
Неожиданно он увидел темную спортивную рубашку, висевшую за дверцей купе. Дронго подошел ближе. Сомнений не было. На рубашке не хватало нижней пуговицы. Именно той самой, которая была у него.
— Извините, — сказал Дронго, обращаясь к итальянскому представителю, — это ваша рубашка?
У итальянца была редкая черная бородка и немного всклокоченные волосы. Говорил он высоким голосом.
— Нет, сеньор, — несколько испуганно сказал молодой итальянец, поправляя очки, — конечно, не моя. Она мне будет очень велика. Это рубашка нашего друга Стефана Шпрингера.
МОСКВА. 22 ИЮНЯ
В это утро полковник Баширов привез последние схемы установки заряда у стены. Очевидно, вся расстановка трибун и палаток была уже согласована, и, передавая схемы своему пленнику, он сказал:
— Это окончательная расстановка, уже утвержденная. Больше изменений не будет. Постарайся проверить все еще раз, чтобы у тебя не случилось прокола.
— Ты ведь меня поэтому ловил в горах, чтобы я не прокололся, — огрызнулся Меликов.
После того как он пересел в инвалидную коляску, с ним произошли разительные перемены. Он сильно похудел, его глаза лихорадочно блестели, а щетина на его лице, которую он раньше подстригал, превратилась в густую бороду, делая его похожим скорее на бандита, чем на интеллектуала-взрывника, бывшего офицера Советской Армии.
Братья Изотовы, которые были теперь к нему приставлены, не оставляли его одного ни на минуту, сопровождая даже в туалет. Меликов молчал, никак не комментируя их постоянное присутствие. В отличие от погибшего Голубева, с которым у него сразу не сложились отношения, с этими двумя он старался держаться достаточно корректно. Да и трудно быть некорректным, когда не можешь ходить и сидишь в инвалидной коляске с перебитыми ногами. Но они пользовались любой возможностью, чтобы его унизить. Подолгу не позволяли ему направиться в туалет, и так же долго не помогали подняться с постели, словно испытывая его терпение. Но Меликов молчал, он понимал, что любое его недовольство будет воспринято как личное поражение.
— Я все просчитаю еще раз, — хрипло сказал Меликов. — У тебя есть сигареты?
Полковник достал пачку сигарет, протянул своему пленнику.
Когда они разговаривали вдвоем, братья обычно оставляли их наедине. Полковник не любил сидеть, он разговаривал стоя, и этим как бы подчеркивал унизительное положение пленника.
Меликов полез за спичками, но полковник дал ему прикурить. Тот жадно затянулся, затем неожиданно спросил:
— Можно откровенно?
— Давай, — у Баширова вместо лица была словно пергаментная маска.
— Я уже понял, что должен сделать эту работу, для этого ты меня специально отловил и привез сюда. Я понял и другое. Никому из своих эту работу ты доверить не можешь. Одни, наверно, сидят в Чечне, другие тоже где-нибудь болтаются. Тебе нужен был взрывник, который никогда и нигде не проговорится. Верно?
— Я тебя слушаю, — полковник смотрел на пленника, никак не комментируя его слова.
— Ну вот, — выдохнул Меликов, — как только это случится, ты меня ликвидируешь. Верно?
— Посмотрим, — Баширов вспомнил убитого Голубева, но промолчал.