Рандеву
Шрифт:
Эрик откупорил тогда бутылку бордо, и мы выпили его до последней капли посреди заросшего двора.
Мы вели себя, как обычно ведут люди в подобных ситуациях. Мы опьянели от счастья, и этот хмель кружил нам голову. Это был рай, место, где сказка становится явью. И это было место, где начнется наша новая жизнь.
— Я понимаю, о чем ты думаешь, — услышала я рядом голос Эрика. Он провел рукой по стене и потер зеленовато-бурую субстанцию, которая приклеилась к кончикам пальцев. — Все будет хорошо, вот увидишь. Это просто фантастика, Симона. В самом деле, восхитительно.
Я не знала, что бы следовало
Мы молча прошли через холл. Наши шаги на дубовых досках заглушали раскаты грома где-то вдалеке. Эрик вошел в левое крыло. Я постояла, пока он не скрылся из виду.
Прямо под балюстрадой, справа от лестницы, располагалась кухня, отделанная желтой плиткой. Там стояла старая белая мебель и была газовая колонка. Трубы, добела окисленные сыростью, змеились по бурым, заплесневевшим стенам. На полу — лужи. Я присела на корточки и прикоснулась к плитке пальцами. Холодно и скользко.
Одну мысль из тех многих, которые меня обуревали, я попыталась прогнать прочь, но не получилось. Я увидела рядом свою мать. Ее неуловимый взгляд остановился на заплесневевших стенах, потом на дырах в крыше, на этих жутких трубах. Мать, в туфлях на высоких каблуках, боязливо обошла лужи, придерживая рукой юбку, — она опасалась, что дорогая ткань запачкается о бесчисленные источники грязи в этом доме. Она ничего не говорила, моя мать. Совсем ничего. Она никогда ничего не говорила, если была в чем-то со мной не согласна, а это случалось частенько. Я вслушивалась в ее молчание и училась различать разные оттенки этого безмолвия.
Я видела, как мать стоит возле меня и прикидывает все недостатки дома. Итог читается на ее лице.
Она любила комфорт, моя мать. Комфорт, которого ей пришлось лишиться и которого она так хотела для своей единственной дочери. Она натягивала на меня платья, в которых мне было неудобно, и тащила за собой в теннисные клубы или к хоккейным площадкам, где предполагалось присутствие важных персон с сыновьями моего возраста. Безмолвные оплеухи, молчаливое неодобрение, все более частое и длительное по мере того, как я становилась подростком.
Долгие тихие дни моих юных лет до самой свадьбы с Эриком, который был не принцем и даже не врачом и не торговцем недвижимостью, а просто студентом, изучал экономику и управление, снимал комнату. Он имел всего лишь старый велосипед, сережку в ухе и переэкзаменовки. Только за год до того, как мы поженились, мать поняла, что я делаю именно то, чего она для меня хотела. Как раз вовремя. Перед самой своей смертью.
Мои пальцы все еще оставались на плитке пола.
— Тебе бы это страшно не понравилось, мама, — прошептала я. — Ты бы этого не поняла.
А сама-то я понимала?
Эрик шел на кухню. Услышав его шаги в холле, я быстро встала и сунула мокрые руки в карманы плаща.
Обернулась к нему.
— Я все думаю, — сказал мой муж. — Не попросить ли Эллен оставить детей у себя еще на несколько дней?
Эллен — старшая сестра Эрика. Наши дети гостили эту неделю у нее и ее мужа Бена, так что у нас были развязаны руки для самых неотложных дел.
— Этот дом и за несколько месяцев не станет жилым, — услышала я свой собственный голос. — Оставлять их там еще дольше без толку. Да и учебный год начинается через полторы недели… Знаешь, я думаю, им тут понравится. Длинные коридоры, все эти комнаты, таинственный погреб, комнатка в башне и пруд с лягушками… Для них это будет замок, приключение.
— Тогда мы все-таки должны первым делом позаботиться о караване [2] . Мне не попалось тут ни одной сухой комнаты. Крышу придется перекрывать заново.
— Мы можем пожить в гостинице.
— Симона, сделай мне приятное. Согласись. Это точно не продлится больше полгода. Я куплю такой большой, что ты и не заметишь, что это только караван.
2
Шесть метров в длину, два с половиной в ширину. Кремовый, а по бокам — зеленые полоски, которые, плавно изгибаясь за последним окошком, поднимаются кверху. Внутри — гостиная (изогнутый диванчик со столиком) и малюсенький, как для гномов, душ с линолеумом под мрамор на полу и на стенах. Биотуалет со сломанным замком, мусорный бачок, газовая плитка на две конфорки. Плюс четыре спальных места. А в довершение всего — спутниковая антенна рядом на столбе.
2
Караван — жилой туристский автоприцеп.
Мамалу[3].
Он стоял, насмешливо уставившись на меня своими дымчатыми пластиковыми окнами. Уродливый сверху донизу. Он смеялся надо мной, со всеми своими тоненькими краниками и узенькими кроватками. Трясясь от радости, он возвышался над раздавленными сорняками позади дома.
Это временно, подсказывал мне рассудок, а главное — я не хотела создавать сложности. И как назло, именно сейчас солнце скрылось, а бесконечный дождь явно намеревался объяснить мне, что дорожка, на которую мы ступили, не самая короткая в этих краях и что нам очень понадобятся любые положительные стимулы, как бы малы они ни были, чтобы пройти по ней всем вместе.
Эрик размотал длинный электрический шнур и подключил его к нашему временному жилищу. Ток, наконец-то. Ответвление от центральной линии электропередач вело к тому углу нашего дома, который был ближе всего к дороге, и исчезало в загадочном с виду сером прямоугольном пластмассовом шкафу. Когда я поворачивала выключатели в вестибюле или на кухне, включался свет. Наш дом был застрахован, и у нас имелась постоянная телефонная связь. Перед домом на улице, в конце четырехсотметровой въездной дорожки, стоял почтовый ящик с нашей фамилией. И все это устроили мы сами.
— Дождь идет, — сказал Эрик и удивленно посмотрел вверх, подняв лицо к небу, как будто это только что до него дошло.
— Да, идет. Опять. Или все еще.
Муж взглянул на часы.
— Кстати, во сколько они должны приехать?
— Между пятью и шестью. Так сказала Эллен.
— А когда выехали?
— Около восьми.
— Тогда смело прибавь еще два часа.
Бену было шестьдесят, на пятнадцать лет больше, чем моей золовке Эллен. Всю жизнь он работал со всякими машинами. У Бена была интересная особенность — одна из многих, характеризующих его. Ему не надо было смотреть на приборы, чтобы убедиться, что машина работает в оптимальном режиме. Он мог определить это на слух. Оптимальная скорость «тойоты» Бена и Эллен составляла девяносто километров в час. Поэтому Бен ездил со скоростью девяносто километров в час. Всегда.