Раненый
Шрифт:
Драко стискивает зубы, проклятья рвутся изнутри, и его тело охватывает дрожь, порождённая яростью. Он таки посылает её к чёрту — а она улыбается.
Когда Грейнджер оставляет его одного, Драко прокручивает их короткий разговор в голове снова и снова, а затем… чувствует себя раздавленным.
Он признаёт ум Грейнджер — у него нет других вариантов. И, на самом деле, Драко верит, что она редко совершает ошибки. Поэтому когда он осознаёт, что Грейнджер умышленно позволила оставить ему палочку, несмотря на его убеждения, на его сторону в этой войне, на их общее прошлое,
Просто Грейнджер знает, что никакие усилия не помогут ему воспользоваться палочкой в ближайшее время.
Он снова проклинает её и чувствует желание уничтожить, раздавить, стереть с лица земли.
Но более не пытается призвать палочку к себе.
***
Драко знает — большая часть поверхности его кожи повреждена неизвестным образом.
Также он предполагает, хотя не может утверждать наверняка, что его позвоночнику пришлось совсем не сладко.
И, само собой, каждый раз, когда Драко приподнимает левую руку, он видит воспалённую метку, которая выглядит как огромный и уродливый шрам.
Однако никто не фокусирует на ней внимания. Эббот — ну конечно она, кому же ещё? — лишь однажды задерживает свой взгляд на ней дольше положенного, разглядывая с каким-то детским любопытством, но спустя мгновение одёргивает себя.
Драко прощает ей это. Потому что Эббот больше остальных старается помочь ему. Хотя в целом все трое действуют примерно одинаково. Они используют всевозможные заживляющие мази, забинтовывают руки и ноги, поят его зельями. Кормят с рук, поддерживают под голову, когда он пьёт.
Он чувствует себя не беспомощным, нет.
Жалким.
Каждый раз, когда Грейнджер подносит ложку к его рту; когда Турпин приподнимает его беспомощное тело в воздух, чтобы сменить бельё; когда Эббот смотрит на него, словно он калека… Драко хочется закричать и ударить кулаком о стену, чтобы та сотряслась, а потом вывалить на трёх своих сиделок всё, что он думает о них, и сбежать из этого унылого места.
Он, конечно же, не может ничего из этого.
Нет, говорит Драко уже достаточно спокойно. Голос слегка хриплый, и горло схватывает каждый раз, когда он пытается что-то выдавить, но в целом речь звучит разборчиво и слаженно. Другое дело, что у него совсем не возникает желания произносить что-либо в присутствии медиведьм.
Но остальное ему недоступно. Его ладони — одна сплошная рана. Он почти не чувствует пальцев, а когда пытается ими пошевелить, лишь ощущает дрожь в руках. Причём остальное тело мало-помалу начинает подаваться: он сгибает локти и колени, слегка крутит тазом, поводит плечами. Такие простые действия даруют ему необъяснимое спокойствие.
Которое моментально улетучивается, когда он всерьёз задумывается о своём положении.
Драко много размышляет, где он может находиться, как получил ранения и почему обзавёлся такими сиделками.
Он помнит войну. Перманентный изматывающий страх за себя, за Нарциссу, за мир, к которому он привык. Боль — от ударов во время сражений, от криков заточённых в подвалах Малфой-мэнора, от горящей во время очередного призыва метки.
Он помнит приказ, помнит
Но что было дальше — Драко, Мерлин его раздери, не помнит.
Сначала он думает, что всё просто закончилось. Войны больше нет, а он один из многих раненых, которых выхаживают добровольцы. Но при таком исходе за ним уже давно должны были прийти — как только он впервые открыл глаза — и обвинить во всех проступках, что он совершал в своей жизни. Обвинить, осудить и… посадить.
При мысли об Азкабане у Драко мороз по коже.
Но он всё же понимает, что пока тюрьма ему не светит. По крайней мере, кроме той, в которую он уже заточён.
Логическая цепочка приводит его к тому, что война ещё идёт. А глухой лес за окном наводит на вполне очевидную мысль — они прячутся.
От кого? И кто вообще такие — эти они? Он и три девчонки? Или таких, как он, там гораздо больше?
Драко разрывается на части, обдумывая всевозможные варианты, и внутренне, конечно, понимает, что сам никогда не найдёт правильных ответов.
Но задать свои мучительные вопросы другим всё ещё не решается.
***
Спустя ещё две недели Драко впервые самостоятельно садится.
Ладно, враньё: Ханна поддерживает его под руку и пытается приободрить. Её слова до ужаса банальны и несколько глупы, поэтому Драко думает, что никогда и никому не признался бы, что именно они каким-то образом помогают.
Он чувствует прилив сил, а тёплые ладони словно передают ему её нескончаемую энергию. Драко значительно приободряется, когда оказывается в вертикальном положении и даже не чувствует головокружения. Комната лишь слегка подрагивает, и трещины на потолке едва заметно извиваются, но в целом Драко неплохо справляется.
Пожалуй, именно это подталкивает его впервые задать вопрос, ответа на который он жаждет уже давно, но вместе с тем страшится.
Драко прерывает Эббот сразу после «ещё немного — и ты оправишься и вообще забудешь о том, что с тобой произошло». Потому что он и так не помнит, и хочет это выяснить.
— А что со мной произошло? — спрашивает он и заглядывает ей в глаза.
Она замолкает, удивлённая тем, что он заговорил с ней. А затем аккуратно отвечает, тщательно подбирая слова. Он думает, были ли у неё подробные инструкции на такой случай, например, от Грейнджер, но при этом внимательно слушает и ловит каждый звук.
— У тебя была травма позвоночника — падение было серьёзное. И значительные ожоги. Адское пламя преследовало не тебя, но раз уж ты попался на его пути… — она разводит руками.
— Адское пламя? — хрипло переспрашивает Драко.
Ханна изумлённо смотрит на него.
— О… Так ты не помнишь, — она заминается. — Тогда, думаю, тебе лучше спросить у Гермионы. В конце концов, она была там. Я знаю всё только с её слов.
Больше Драко не может выдавить ни звука. Он погружается в себя, тщательно исследует уголки собственной памяти, пытаясь найти в себе хотя бы отголоски воспоминаний о тех событиях. Сознание отказывается делиться с ним информацией. Он не помнит ничего. Он не знает, что с ним произошло.