Раса
Шрифт:
— Ночью запрещены всякие беспорядки, наказание, вплоть до смерти. Днём можно бузить, внимания на это сильно не обратят. У нас закон, ночь должна быть спокойной, — Грайя констатирует сей факт с полным равнодушием, даже зевает, показав белоснежные зубки.
Полицейские цепляют крючьями неподвижные тела и, не торопясь, волокут к овальному зданию в центре города.
— Дикость, этот явно не европейское общество, вам бы хорошую правозащитную организацию, — Семён сильно переживает и поэтому полез "со своим уставом в чужой монастырь". Грайя удивлённо косится на нас:-
— Она занимается тем, что критикует законы государства для того, что бы пробить интересы определённых групп людей, — ехидно улыбаюсь я.
— Кошмар! — восклицает Грайя, закатывая глаза в непритворном ужасе. — Это же, государственные преступники!
— Что ты, наоборот, весьма уважаемые люди, даже государство, которое они критикуют, их всячески оберегает. Кстати, это и есть демократия. Каждый может обсуждать действия власти, не соглашаться с законами. Используя средства информации, пудрят мозги так умело, что массы отстаивают интересы кучки людей, как свои кровные.
— Вот всё ты перевираешь, — возмущается Семён, — правозащитники, это те, кто защищает права несправедливо осуждённых людей, оскорблённых, обиженных. Вот, что делают у вас, если кого несправедливо осудят, — в упор спрашивает он Грайю.
— И такое бывает, — хлопает ресницами женщина, — если выясняется, что произошла судебная ошибка, всех судей, наказывают, вплоть до подвешивания на крючьях.
— Тогда б у вас судей не осталось, — фыркает Семён.
— Да, нет, с этим всё в порядке. Судят честно. А у вас, иначе?
— Судебный произвол не допускаю, — сурово сдвигаю брови, — да и князь Аскольд никому не даст послаблений. Демократии у нас нет. Продажных судей, безусловно, на крючья не подвешиваем, Аскольд их… на кол сажает.
— Правильное решение, у вас нормальное общество, — соглашается жрица, — а откуда тогда демократия?
— Это из прошлой… жизни.
— Никогда не допускайте её. Демагогов разведётся. Ложь нормой жизни станет. Народ голодать будет. Враги наползут. Государство развалится — горячо ответствует Грайя.
— Глупая ты, — вздыхает честный парень, — нет приделу совершенствования, а особенно душ людей. Демократия, это скачёк после язычества, на необозримую высоту. Просто мы только начали развиваться. Демократия ещё придёт!
— Не придёт. Деревьев в лесу много.
— Причём тут деревья?
— Аскольд из них колья наделает, — цинично говорю я.
— Самодержец, — в сердцах выдыхает Семён.
— Приходится им быть, — с грустью соглашаюсь я.
Семён чернеет лицом, отворачивается, единомышленников среди нас нет.
Тем временем в Годзбу восстановилось спокойствие. Аэростат неторопливо плывёт под сводами "линзы", молочно белый луч методично прочёсывает все закоулки города. Задерживается у ног редких прохожих и неторопливо скользит дальше.
Утро врывается, как бульдозер, на клумбу с цветами. Только я прикрыл глаза, дремота окутала сладкой паутиной, как на площадку впорхнула стайка разноцветных ящерок с изумрудными глазами и заверещали как сороки, прогнав остатки сотканного сновидением сна.
Света
Ящерки подскочили совсем близко. А одна из них, видимо самая храбрая, в переливающихся бронзой чешуйках, тяпает меня за нос.
— Смелая, — отмахиваюсь от неё рукой.
— Примета хорошая, — серьёзно говорит Грайя.
— Как маленькие дракончики, — восхищается Семён.
Ящерки носятся по скальному выступу, тараторят, лезут в наши вещи, у Грайи похитили кусок вяленого мяса, у детей выволокли шишку и пинают, под хохот, по площадке. Затем, как по команде, взмывают вверх и, как искры, растворяются в серой мгле.
Встаём, отряхиваемся, внизу лежит просыпающийся город. Доносятся лающие голоса, шум телег, крики приручённых рептилий. Жрица всматривается вдаль.
— Те храмы в нашем подчинении, в них будем в безопасности. Но, пройти придётся, через охранные зоны. Полиция у торговцев жёсткая.
Не таясь, спускаемся по едва обозначенной тропе. Мы в пригороде. Уютные домики, чистые улочки, небольшие участки, засаженные причудливыми растениями, вызывают ассоциации загородного поселения, что-то вроде дач. Народ потихоньку выбирается из домиков, покрытых необычными крышами, неторопливо занимается утренними приготовлениями к текущим делам. Почти не обращают на нас внимания, но цвет кожи, их несколько смущает. Редко к ним приходят такие гости. Спиной чувствуем пристальные взгляды. Грайя для нас как буфер,
настырных, обжигает раскалённым взглядом. Вся осанка говорит о высокородном происхождении и об имеющейся у неё власти.
Без эксцессов проходим пригородную зону, оказываемся в городе. Жизнь уже бурлит. Народ спешит по делам, множество повозок громыхают по мостовой. Слышны выкрики торговцев сгружающих товар. Визг малышей, путающейся под ногами взрослых. Недовольное сопение и рёв запряженных в повозки рептилий.
К удивлению, мы не привлекаем ничьего внимания. Но может, мне только так кажется? Именно так! Всё же, ощущаю заинтересованный взгляд. Пытаюсь определить, откуда он идёт. У улочек, образовавших в своём перекрещивании небольшую площадь, виднеются морды осёдланных длинноногих ящериц. На них гарцуют, знакомые нам, полицейские. К сёдлам пришпилены страшные крючья, даже кровь несчастных не потрудились смыть, в руках вздрагивают трезубцы.
— Свернём в переулок? — предлагаю Грайе.
— Не суетись, нас уже зацепили, идём, как идётся, в нашем положении — лучший выход.
Направляемся прямиком к патрульным. Те ждут, в осанках уверенность, из стёкол забрала, видны, брезгливо сжатые губы. На плечах у каждого, тяжёлая накидка, из шкур рептилий, под ней поблёскивают плотно подогнанные кольца кольчуг. На ногах, высокие ботинки, на концах которых, сияют огнём, острые шипы. Головы, защищают шлемы, похожие на тот, что потеряла Грайя. У всех забрала опущены, лишь старший откинул его, и сверлит нас взглядом.