Раскрытие тайны
Шрифт:
«Исполком районного Совета депутатов трудящихся разрешает Екатерине Елизаровне Ползунковой построить на своей усадьбе взамен старого, пришедшего в негодность новый жилой дом».
— Прошу объяснить, что произошло? — спросил председатель.
— Произошла, граждане судьи, самая грязная махинация, самая обычная подделка документа.
Касаткин рассказал дальше, что он разыскал в архивах райисполкома подлинник действительного решения, а когда взял такой же документ в архиве районного жилищного управления, то в нем слова «вместо старого, пришедшего в негодность» оказались зачеркнутыми карандашом. Значит, копия для
Время Касаткина давно истекло еще в первом его выступлении, но сейчас раскрывались совершенно новые страницы в этой, казалось бы, обычной, рядовой бытовой истории, раздвигавшие рамки ее действительного значения. И судьи не прерывали адвоката.
А он коснулся дальше и жильцов нового дома. Да, это были отец и мать Ползункова. Они жили в селе Белокаменке, числились колхозниками, хотя в поле и на фермах их никогда никто не видел. Зато на ближних базарах Ползунковы были широко известны. Два года назад колхозники исключили их из своей артели, отняли приусадебный участок, но дом у них остался. Теперь он сдан в аренду, а сами хозяева довольно вольготно живут на новоселье и снова промышляют на рынке.
— Нет, граждане судьи, это не просто обычные факты бытовых конфликтов, которые возможны и в наши дни, — заканчивая свое выступление, говорил адвокат. — Это черные пятна прошлого. Они пробиваются, как живучая сорная трава. Их можно заметить даже невооруженным глазом. Но мы порой не только не замечаем их, но даже прикрываем своим профессиональным мастерством. Не об этом ли говорят некоторые эпизоды из сегодняшнего судебного заседания?
Может быть, с точки зрения профессиональной этики Касаткину и не следовало бы произносить последних слов. Их обычно говорят на закрытых собраниях, когда начинаются невинные разговоры о критике и самокритике. Но он считал, что долг судебного заседания был не только в защите правды, но и в раскрытии зла, которое оплело своей паутиной правду, омрачило жизнь хорошей старой женщины.
И судьи правильно поняли мысль Касаткина. Правильно понял ее и Барс. Он вышел из зала с опущенными плечами, думая о своем завтрашнем дне.
В ЛЕСУ
Василий Глущенко, наконец, отозвался на приглашения приятеля и приехал погостить в его владениях. Адрес он знал, но найти дом лесника оказалось не так просто. Кругом темнели и преграждали дорогу кряжистые дубы, клены, сосны, липы, ясень. На каждом шагу встречались наваленные за зиму бурями сучья и ветви, ноги тонули в шуршащих прошлогодних листьях. Пришлось изрядно поблуждать по путаным, едва проторенным тропинкам, спускаться в крутые, густо заросшие колючим шиповником овраги, подыматься по обрывистым склонам. Но эти нелегкие поиски для степного человека были скорее приятными, чем утомительными.
Апрель на ту пору едва переступил свой порог, а кругом уже пестрели целые островки синих лесных
Лес уже гудел и звенел веселым звоном. Из далекой Африки перекочевали с новыми песнями целые семьи скворцов. Молодо и весело закричали его извечные старожилы — сороки. Появились соловьи и синицы. Защелкал по коре своим железным клювом дятел.
— А у нас, в Северном Казахстане, еще снег, — сказал приехавший гость, прислушиваясь к каждому новому звуку весеннего леса.
Яркое апрельское солнце уже спускалось над верхушками деревьев, когда Глущенко, наконец, попал на проезжую дорогу. Свернув влево, он неожиданно чуть ли не лицом к лицу столкнулся с маленьким скуластым человеком. Через плечо у него свисала одностволка, в руках держал форменную фуражку лесника.
— Новичок в наших местах, видать, — бросив на Глущенко настороженный взгляд, сказал тот и добавил: — Всех здешних мы ночью по походке узнаем…
— Совершенно верно, новичок, и потому блуждаю уже полдня…
— Откуда будешь? — уже доверчивее спросил лесник.
— Издалека, с Северного Казахстана, с целинного края, как теперь принято называть те места. Приехал вот к приятелю, а дорогу найти не могу, — оживленно отвечал степной человек.
— Приятель-то кто?
— Тоже лесник — Иван Лукич Батурин…
— Лукич? Так это ж мой сосед, соперник, можно сказать, по работе, — совсем оживленно заговорил лесник. — Ничего не скажешь, настоящий мастер своего дела, таких лес любит. Я у него частенько в гостях сижу, — продолжал он и, рассказав, как надо идти дальше, надвинул на лоб фуражку, скрылся среди деревьев.
Глущенко попетлял еще километра два по дороге и, взобравшись на бугор, увидел прямо перед собой, внизу, высокие арочные ворота. За воротами подымался большой с чисто выбеленными стенами дом под красной черепицей и несколько таких же, чистеньких, старательно подбеленных хозяйственных построек. Справа от дома был сруб аккуратно закрытого крышкой колодца, слева дружно зеленели молодые вишни и яблони.
— Он и есть, двенадцатый кордон, — облегченно вздохнул гость и, сняв с головы кепку, шагнул к калитке. Навстречу вдруг выскочила с настороженным лаем овчарка. В ту же минуту с крыльца сбежала босоногая, в коротеньком ситцевом платье голубоглазая девочка. Ей было лет десять-одиннадцать, но она, как это иногда делают взрослые при встрече незнакомых людей, насупив брови, спросила:
— Вам кого надо? Батурина? Это мой папа. Тогда я его позову. Он рядом на посадке дубков, — и, вскочив на маленький с потертой зеленой краской велосипед, исчезла среди деревьев.
Прошло минут двадцать, и на спуске появился высокий, широкой кости человек. На нем был застегнутый на все пуговицы черный китель с зелеными кантами, фуражка с двумя золочеными веточками дуба, в руках полевая сумка. Спускался он легко и быстро.
— Вот так встреча, Василий Игнатьевич, Василий, Васька, черт побери! — узнав гостя еще издали, закричал Батурин и бросился к нему с объятиями.
— Десять лет, а ты каким был старшиной, таким, кажется, и остался, — тормоша и оглядывая давнишнего сослуживца по армии, говорил Батурин.
— Да и ты не постарел, даже расцвел, Иван Лукич, и как расцвел, — любуясь Батуриным, говорил Глущенко.
— Я что, я лесной человек. У меня же здесь курорт. Переселяйся!
— Не выйдет, Лукич! Я себя со степью связал, с целиной, и поколение степняков уже растет, куда денешься… А погостить — погощу, затем и приехал.