Расплата
Шрифт:
Только некрепкими были наскоро сколоченные дивизии из крестьян, которых брали иногда прямо с сенокоса или с поля, где жадные крестьянские руки уже обласкали первые ароматные снопы. Тоска по дому, непреодолимое желание выжить во что бы то ни стало в этой непонятной кутерьме событий толкали на ночные волчьи тропы... Через овраги, рощи, по нескошенным ржаным полям - к родному, навозом пропахшему очагу, где на колени сядет родное дитя, обнимет ласково женка, а поле, налившееся соками жизни, позовет землепашца вдоволь
Но дезертиру и дома нет ни покоя, ни приюта. В свой родной дом он вынужден приходить, как вор, ночью. А на заре торопись в зеленый лес, прячься там в зарослях или в землянке, прислушивайся: не идет ли облава?
Только не облавы надо бы бояться дезертирам. Хуже облавы - худая народная молва. Там остановили мальчишку и отобрали хлеб, там встретили девку и надругались над ней. Стали люди бояться дезертиров, как разбойников, сторонились дорог, ведущих к лесу. И не милы стали эти люди даже близким родным.
Грубели с каждым днем их сердца. Тоскливо стало прятаться поодиночке - начали собираться в шайки. И появились в газетах воззвания комиссий, специально занимавшихся борьбой с дезертирством, - губкомдезов, укомдезов, а самим "дезам" пришлось уходить еще дальше от родных мест - в глубь зеленых лесов, в могильную тишину землянок-конурок. Так и окрестил народ дезертиров презрительной кличкой "зеленые конурщики"...
2
Августовский рассвет наступал быстро...
Солнце не хотело ждать, пока кто-то спрячется во ржи от людских глаз. Оно торопилось осветить поля, куда уже пришли самые беспокойные трудолюбцы убирать свой хлеб.
Митрофан Ловцов еле переставлял уставшие ноги. Шея болела от оглядок. Заметив несжатую полосу ржи, самую дальнюю от села, он с облегчением перекрестился. След огромных лаптей, оставленный, видимо, во время дождя, бросился в глаза Митрофану. Он решил идти этим следом, чтобы не делать новой тропинки во ржи. До середины - а там спать.
Цепкий крестьянский глаз сразу отметил, что рожь вот-вот начнет осыпаться, да и чего ждать, когда две недели августа прошло. Значит, некому эту полосу убирать. Видно, хозяин вот так же, как Митрофан, блукает по чужим неубранным полям, а то и лежит в бурьяне, незахороненный, никому не нужный...
Митрофан представил себе и свое поле неубранным - ведь отец был очень уж плох. Жалость к себе, к неубранному полю, к отцу, которого, может быть, уже нет в живых, еще больше расслабила его волю. Огромный мир, окружающий его, показался теперь особенно враждебным.
Он устало присел, подминая рожь, осыпая зерно, и увидел малюсенький клочок земли - всего несколько пядей огороженных бронзовой стеной ржаных стеблей. Пестрая букашка заметалась по дну засохшего следа, протоптанного неизвестным человеком.
И вдруг - Митрофан замер: в землю был вмят редкий двойной
Вот он, счастливый колос! Когда-то в детстве тщетно искал в поле Митрофан такой колос. Как не обрадоваться встрече со своим счастьем! Может быть, и впрямь повезет теперь сыну Артамона Ловцова? Митрофану стало даже не так страшно попасться в руки властей, словно талисман уже огородил его от всяких напастей. Да и до дома осталось немного - скоро Сампур.
Он завернул колос в обрывочек фронтовой газеты, спрятал в боковом кармане гимнастерки и, подложив под голову вещмешок, заснул, сторожко вздрагивая во сне...
Его разбудило солнце. Оно стояло теперь высоко-высоко над ним и нещадно жгло лицо. Митрофан привстал, огляделся. Крестьяне уже обедали, сидя под телегами. Где-то неподалеку должен быть лесок, - он его видел издали, с косогора. Пока обедают мужики, можно успеть перебежать в прохладную рощу. Отыскав сонными глазами темную зеленую массу леса, Митрофан побрел туда, горбясь и раздвигая руками рожь.
Уже у самого леса Митрофан услышал из-за кустов громкий хриплый окрик:
– Стой! Руки вверх!
Он остолбенел. Вскинул руки вверх, бросив вещмешок.
Из-за кустов показались двое верховых.
Когда они подъехали ближе, Митрофан с облегчением узнал в них казаков и, не дожидаясь вопросов, торопливо заговорил:
– Дезертир я, братцы... дезертир! Домой иду. Все хлеб убирают, а у меня отец... помер!
– сорвалось неожиданно с языка страшное слово.
– Знаем вас, кацапов!
– гаркнул черноусый казак, слезая с коня. Все вы дезертирами притворяетесь. Лазутчик небось.
– Ей-богу, дезертир!
– перекрестился Митрофан.
– Какого полка? Какой дивизии?
– Пятьсот восьмого полка, из Борисоглебска.
– А ну выворачивай карманы!
Вывернул карманы брюк, с угодливой улыбкой поднял даже подол гимнастерки - убедитесь, мол, кроме брюха, ничего нет.
– А тут что?
– хлопнул казак по нагрудному кармашку.
Митрофан вытащил сверточек с колосом и подал казаку.
– Это особый колос... счастливый, - дурашливо осклабился Митрофан.
– Вот то-то, что особый. Пароль, значит?
– Какой пароль? Во рже нашел... Он был лаптем вмятый... Отец говорил, что такой колос счастье дает.
– Не темни!
– взвизгнул до того молчавший худенький казак.
– Без тебя скоро темно будет! Руби его, Петро. Некогда с ним!
Митрофан упал на колени, затрясся от страха.
Усатый казак насупился, подергал усы:
– А ну встань! Беги домой, коль дезертир.
Митрофан вскочил, кинулся бежать, но, вспомнив про вещмешок, вернулся, схватил его.