Расплата
Шрифт:
Здесь он познакомился со своим единомышленником Яковлевым. Они приступили к выпуску газеты «Набат», собирали своих сторонников в рабочих кафе Бйанкура. Газеты воспроизводили стенограмму допроса:
Прокурор: А чем, собственно, занимался ваш приятель?
Горгулов: То есть?
Прокурор: Ну, на что вы жили? Питались, содержали жилище?
Горгулов: Яковлев поначалу торговал дамскими чулками. Потом целиком отдался политической борьбе.
Последний диалог вызывает шум в зале, смех. Обвиняемый, не сдерживаясь, разражается бранью. Судья с трудом наводит спокойствие. Подсудимый немедленно успокаивается и продолжает как ни в чем ни
Судья просит обвиняемого покороче рассказать о его дальнейшей жизни:
— Что тут? — говорит Горгулов. — Серые будни, с одной стороны, тайное лечение казаков, заболевших гонореей или сифилисом. Мечта поехать в Харбин для налаживания контактов с нашими единомышленниками; совершить на ракете или специальном авноне межпланетное путешествие; записаться в Иностранный легион и уехать в Бельгийское Конго, жениться на миллионерше.
— Достаточно, — переглянувшись с коллегами, приказывает председательствующий. — Переходите к событиям последнего времени.
— Нет ничего проще! Горгулов, подбоченясь, с вызовом и презрением оглядывает зал. — Снова я попал под действие враждебных сил. На меня донесли французской полиции. Опять прежние обвинения — незаконный прием больных. А в результате меня лишают вида на жительство, это вы понимаете?! Я принужден скрыться в Монако, пробовал искать счастья, играя в рулетку, — все тщетно. Что мне прикажете делать? Я человек и хочу жить по-человечески. Чем больше меня унижают, тем сильнее растет во мне жажда мести.
— Прошу вас, не отвлекайтесь. Дальше, — строго указал судья.
— Не переношу, когда меня понукают, — заносчиво возразил Горгулов. — Я не лошадь. Я — поэт. Я переписывался с Куприным.
— Просили денег?
— Как вы могли додуматься?! Он — гений нашей российской словесности. Я послал ему короткое письмо и подписал: «Я одинокий, одичавший скиф».
— Расскажите, Горгулов, как вы задумали убийство Думера? Один или с группой соучастников?
— Всех возможных соучастников я мгновенно отринул: купят и продадут. Ходила тут одна группка, помощь предлагала и во главе, конечно, герой-полковник.
— Он окончательный сумасшедший, — тихо сказал на ухо мэтра Жеро один из сидящих в зале. — На этом я и буду строить свою защиту.
— Следствие располагает еще одним убедительным доказательством, что убийство готовилось загодя. Об этом говорит последнее жилище Горгулова в Париже... Как вы снова оказались в Париже, обвиняемый?
— Я вернулся нелегально. И здесь узнал, что вы, французы, подло предали моего кумира адмирала Колчака.
— Этим и объясняются его многочисленные портреты на стене вашей комнаты?
— Исключительно!
— И даты, написанные на них, сделаны вашей рукой?
— Моей. Дата смерти адмирала и дата смерти вашего президента.
—
— Выходит, так. — И вдруг, накаляясь, Горгулов заговорил в совершенно другом тоне. — Я все рассчитал. Я готовил убийство. У меня было два револьвера, для верности. Я отправился в собор, где долго молился за успех своего мероприятия. Затем я выпил литр вина. Боясь полиции, я выбрал, наверное, самую плохую гостиницу, где номера сдают хоть на ночь, хоть на час, — третьеразрядное заведение. Казалось, за мной следят повсюду — с момента моего появления в Париже. Среди переодетых полицейских я без труда замечал в некоторых своих бывших знакомых н людей Яковлева. Для отвода глаз я взял с собой в отель проститутку. Но и она показалась мне подозрительной, я прогнал ее. Все мои единомышленники отреклись от меня. Я казался себе затравленным зверем. Осталось лишь доведаться утра. Всю ночь я писал. Рвал и писал снова. Не помню, что это было: письмо, обращение к прежним соратникам или к французским властям... Каждый лист моего сочинения содержал проклятия в адрес наших общих врагов — коммунистов, французов, евреев и чехов.
— И чехов? — удивился судья. — Почему?
— Да потому, что евреи действуют на Европу только через них. Все чехи — хорошо замаскированные евреи. Мне это известно доподлинно.
— Итак, вы писали до утра. Надеюсь, все содержит эта тетрадь, изъятая при аресте. Вот она. На первой странице надпись, сделанная вашей рукой: «Доктор Павел Горгулов, глава русских фашистов, убивший президента французской республики». Это та тетрадь, над которой вы трудились всю ночь?
— Да, та самая. Вы хотели уничтожить мой мозг. Вам это нее удалось. Во мне осталось лишь одно чувство — жажда мести.
— Расскажите, что было утром?
— Да ничего, собственно. Я был зол и слаб от бессонницы. Я выпил еще вина и вышел на улицу. Вид ваших добропорядочных и сытых парижан, спешащих по неотложным делам, по их делам, еще больше взъярил меня. Я проник на выставку, где должен был быть Думер, увидел его и с большим удовольствием выстрелил в него несколько раз в упор. Был схвачен и садистски избит охраной — прошу отметить этот факт особо: он характерен для порядков республики по отношению к иностранцам...
Суд продолжался три дня. Смертный приговор был вынесен единодушно. Услышав, как судья оглашает его, Горгулов в крайнем волнении вскочил с места, сорвал с шеи воротничок, крикнул что было сил, напрягая голос: «Франция отказала мне в виде на жительство! Вы все будете жалеть!» — и выругался. Даже перед смертью Горгулов не смог найти никаких других слов...
Страшная, дикая история! Она, к счастью, ничего не могла изменить в положении русских людей, живущих в Париже, только, может быть, прибавила веры в непостижимую русскую душу, где уживаются рядом самые неожиданные чувства: ненависть и любовь, жестокость и жалость.
Нет, этих русских не поймешь, это особая нация, — только и могли повторять газеты. «Да уж где вам понять нас, — добавлял от себя Андрей. — Дай бог нам самим в себе разобраться».
2
Когда до выписки Андрея из больницы оставалось всего несколько дней, Ирина явилась к нему необычайно взволнованная.
— Что случилось? — встревожился Андрей. — Плохие вести? Что-нибудь с девочками?
— Нет, нет, наоборот, все хорошо... — Растерянность ясно читалась на ее лице. — Просто приехал Сигодуйский.