Расплата
Шрифт:
— Так и запишите: арестованный все отрицает, стараясь запутать следствие.
— Мне нечего сказать.
— Расскажите тогда подробнее о связях с белоэмиграцией. О полковнике Хименесе.
— Вы имеете в виду полковника Гнилоедского? Это был истинный патриот и друг Советского Союза. Член компартии, хороший офицер. Он погиб за наше дело.
— Так, следует только узнать, какие у тебя были дела с белоэмигрантами. Расскажи-ка, как тебе удалось организовать побег другого русского — другого генерала. Не знаю, возможно у тебя с ним тоже
— Шинкаренко — наш враг. И в его бегстве есть моя вина: я не проверил охрану.
— О! — заулыбался Деревянко. — Наконец-то! Вы признаете, вы согласны. А вы понимаете, достаточно одного последнего происшествия, чтобы отправить вас под трибунал?
— Я понимаю. И готов принять любое наказание.
— Подробнее о связи с генералом Шинкаренко. И через него с другими белоэмигрантами Парижа, настроенными антисоветски. Вы ведь работали в Париже, Венделовский?
— Да.
— Тогда об этом подробнее. Вот, например, это сообщение в еженедельнике «Кандид» о ЗОЦе — заграничном оперативном центре и его исполнительном центре в Барселоне, где имеется спецлаборатория, радио, специальные мастерские и тюрьма. Это сообщение не твоих рук дело?
— Нет.
— И о трех самолетах, двух моторных лодках и людях, разделенных на одиннадцать летучих отрядов не ты телеграфировал из Парижа? У нас есть доказательства.
— Нет. Я в этом не участвовал.
— Помогите ему вспомнить, — приказал Деревянко, и мощный точный удар одного из охранников в челюсть сбросил Альберта со стула.
Альберт заставил себя встать и вновь сел на стул. В голове гудело...
— У меня не было связи с белоэмиграцией. Я работал против белоэмиграции, — сказал он.
— Придется все вспомнить, — ухмыльнулся Деревянко. — И не вздумай утаивать и что-нибудь врать. Почему ты не сообщил о встрече с Шабролем по дороге сюда? О чем вы сговаривались? Какие инструкции ты получил от него?
— Это была случайная встреча. Он екал сюда же.
— Я знаю, куда он ехал. С ним будем разбираться отдельно. Тебя переведут в другую камеру, дадут бумагу. И сутки сроку. Придется написать все, мой дон Лопес. И подробнее о твоих московских связях: кто посылал, с кем в паре, какие давали задания. Договорились?
— Я напишу, — внезапно согласился Венделовский.
— Вот и чудненько, — обрадовался Деревянко. — Значит, до завтра. Уберите подследственного.
Они остались вдвоем с Монкевицем, который с нескрываемым удовольствием наблюдал за сценой допроса. Деревянко спросил строго:
— Ты готов? Понял, что от тебя требуется?
— Вам остается только дать указание. Я напишу все, что понадобится для следствия.
— Ну, молодец! С тобой приятно работать. Я скажу, когда тебе приступить к делу.
«Это конец, — думал в своей камере Венделовский. — Монкевиц с его гнусной рожей, оказавшийся на допросе, — это самый плохой знак, это конец. Он даст любые показания, какие будут угодны Деревянко. Но почему?
Он не мог понять. Жаль, что он так и не увиделся с Шабролем — ведь он тоже мог быть где-то поблизости и мог бы дать умный совет. Впрочем, нет, новая встреча с Шабролем погубила бы их обоих. Ведь и на его шею накинута петля. А может быть, это просто провокация, очередная ложь и Шаброль спокойно работает, останется жив. А ему пришел конец, это ясно.
Он принялся машинально писать в тетрадке, которую принесли в камеру: «конец, конец, конец...»
Нелепо гибнуть так лишь оттого, что Деревянко должен отчитаться в успешной работе: он раскрыл очередного врага народа, троцкиста, поумовца. Они там в Москве все с ума посходили в погоне за троцкистами, Зачисляют в их ряды кого угодно.
Черт возьми! Вероятно, это и есть причина его гибели: желание Деревянко выглядеть отличным работником, проницательным чекистом, от которого не укроется никто.
За почти двадцать лет закордонной работы у Венделовского не было ошибок. Промахов не было. Может, сказывалось и везение, но оно ведь не могло объяснить всех удач, всех отлично выполненных сложнейших операций. И на этот раз все началось открыто и обыденно, а выросло в смертельную опасность, в его полную зависимость от воли и желания другого человека, который однако был многократно страшнее всех его прошлых врагов типа Климовича, Перлова, Врангеля и всех, всех, всех.
Бежать невозможно. Оружия у него нет. Иначе он сам пулей положил бы конец всей этой ужасной истории. Сидеть и ждать смерти? И уйти из жизни запятнанным, с клеймом предателя? Нет, этого он не сделает. У него есть возможность оправдаться. Он напишет всю правду о себе, о товарищах, о Деревянко; Тетрадь надо спрятать, потом ее найдут. А сейчас — пока есть время — надо писать, писать всю правду...
Он писал весь день. Вся его жизнь уместилась в этой тонкой ученической тетрадке. Его родные, люди, с которыми жил рядом, друзья, враги — все они собрались здесь на листочках тетради.
Он писал взахлеб, как одержимый. О Деревянко, о той первой встрече в Карловых Варах, когда он почувствовал в нем чужака, о том, что таких людей нельзя подпускать к чекистской работе. О Шаброле, своих связных, о товарищах, которые появились здесь, в боевом отряде. Он будто прощался со всеми, находя в этой исповеди самые правдивые, самые точные слова.
К вечеру, до крови срывая ногтя на руках, он отодрал кусок плинтуса у стены и засунул в щель тетрадку, скатав ее в тонкую трубочку.
Когда за ним пришли, он был спокоен.
— Ну, написал? — спросил Деревянко, едва Альберт переступил порог его кабинета.
— Нет, не получается, — как можно ленивее ответил Венделовский. — Не знаю, что писать. Вы лучшее Монкевица попросите, он напишет, что нужно.
— Ах ты, мразь! — заорал Деревянко. — Чем ты занимался целый день? Ты же писал, охранник видел!