Расплата
Шрифт:
Двое мальчишек на вытоптанной площадке остервенело резались в футбол. Один стоял в воротах, другой бил по ним одиннадцатиметровые штрафные. Оба вспотели от усердия и охрипли от крика.
Дронов остолбенел от неожиданности. Все до этого шло хорошо, как у дирижера в слаженном оркестре, и вдруг такая нелепая неожиданность. Всего несколько минут до взрыва, всего несколько минут. А что будет после того, как он грянет. Невидимая волна, сокрушая все на своем пути, ударит в бугор, и горе этим мальчишкам, обреченным на верную гибель. Их ничто не спасет. Будто раскаленный гвоздь неожиданно
Горит камышовая халабуда на бахче, из нее доносится отчаянный крик семилетнего Ваньки Берегового, а они, четверо ребят с аксайской набережной, безвольно топчутся на горячей колкой земле займища. И только он один бросился тогда внутрь шалаша и вытащил оттуда задыхающегося пацана, своего дружка. Так неужели же он, взрослый, только что сотворивший с Костей Веревкиным такое немыслимое дело, не придет мальчишкам на помощь? Надо было что-то предпринимать.
— Эй, вы! — рявкнул на них разъяренный Дронов. — А ну по домам. Холки намну. Чего разорались.
Ребятишки разинули рты от удивления. Им было в диковинку, что добрый, покладистый дядя Ваня, всегда одобрявший их забавы, неожиданно пришел в такую ярость. Мальчишки оторопели, и после небольшой паузы тот, что стоял в воротах, обозначенных двумя желтыми щербатыми камнями известняка, удивленно откликнулся:
— Да нам немного осталось, дядя Ваня. Вот ударит Мишка три раза мне по воротам, и уйдем.
— Я тебе дам три раза! — свирепо заорал на них Дронов, выпучив глаза. — Шею переломаю.
И он сделал вид, что собирается погнаться за ними, чтобы надавать пинков.
Колпаковы подхватили мяч и, не на шутку испугавшись, бросились к зеленому штакетнику, которым был окружен их маленький одноэтажный домишко с белыми ставнями на окнах. Облегченно вздохнув, Иван Мартынович быстрыми шагами метнулся к своему дому. «Осталось полторы-две минуты, — пронеслось в его разгоряченном мозгу. И тотчас же: — Неужто какая осечка? Неужто зазря все старания и тот огромный риск, которому подвергались? Но ведь мы же все сделали правильно».
Добежав до своего дома, он обернулся. Железнодорожная станция, забитая вереницами красных и белых вагонов, лежала внизу. Чуть-чуть подрагивало над их крышами марево теплого осеннего дня с тихим и ясным небом. И вдруг совершенно инородный, короткий и глухой, не очень громкий удар располосовал тишину, окрест повторившись услужливым эхом:
У самых окон своей квартиры Дронов попридержал шаг и даже замер на месте, пораженный теперь тем, как легко и просто совершилось то, к чему они готовились столько дней, что не пересчитать.
— Взрыв! — прошептал он, наполняясь гордостью, задавившей все иные чувства, владевшие им всего несколько минут назад, и прежде всего шевелившийся в душе страх. — Взрыв! — повторил он громче, ощущая, что после минутной растерянности пришла гордость, от которой даже мускулы стали наполняться силой. — Взрыв! И это мы: Сергей Тимофеевич, я, Костя Веревкин, Герасим, учивший нас пользоваться динамитом, и тот, кто приносил нам динамит, — эти смелые парни, которые так и не сказали нам своих
На том самом месте, где стоял пульмановский вагон, в который он проник с помощью Кости и, ощущая, как стучала в висках кровь, поджигал бикфордов шнур, на внутренних стенах которого черной краской под намалеванными черепами были написаны зловещие слова: «Ахтунг. Тодт!», уже повалил черный устойчивый дым, а потом новый глухой удар, во сто крат сильнее первого, расколол тишину над железнодорожной окраиной. Внизу замаячил над крышами товарных вагонов огромный дымный столб, и его сразу же пронизало оранжевое пламя.
На глазах у Ивана Дронова менялась станция. Она словно сбросила с себя крепкий сон, каким была скована еще несколько минут назад. То в одном, то в другом месте над крышами вагонов взметывались языки пламени, а взрывы не смолкали, нарастая все время в своей свирепости, и наконец после одного из них в небо повалил расплывающимся пластом иссиня-черный дым.
«Цистерны загорелись, — безошибочно определил Дронов. — Ишь ты, какой пейзажик образовался, а?»
Отсюда, с пустынного бугра, на котором лишь несколько минут назад два пацана резались в футбол, было теперь видно, как корежило пламя набитые снарядами пульманы, корежило крыши и остовы вагонов, превращая каждый из них в почерневшую гармошку. В воздух, переворачиваясь, летели шпалы, сорванные с крыш железные листы и даже выдернутые из земли куски железных рельсов. Но Дронову все казалось, что в этом страшном оркестре еще чего-то недостает, и он прекрасно понимал чего. Еще не начал рваться и гореть эшелон с авиационными бомбами. Густой черный дым, сбиваемый зашевелившимся осенним ветром, изменил свое направление и повалил прямиком на бугор, так что на некоторое время станция почти совсем скрылась из виду, превратившись в один огромный костер. Но и это было еще не все.
Внезапно чья-то рука легла на широкое и твердое плечо Ивана Мартыновича. Оборотившись, он увидел своего соседа, обитавшего на верхнем этаже. С землистого, узкого, выбритого и на этот раз совершенно трезвого лица вопросительно скользнули по нему выпытывающие глаза, но как-то одобрительно и с затаенным вопросом, спрятанным в этом взгляде.
— Идем-ка домой, Ваня, — произнес он мягко, с доброй интонацией в голосе и впервые назвал его по имени. — Зараз всем по своим норкам распыляться надо. Не ровен час, эсэсовцы нагрянут и еще нас в эту историю вплетут. Что да как, а потом, глядишь, и в подвале у них окажемся.
Он взял его за локоть и подтолкнул к двери. Прежде чем войти в дом, Дронов настороженно оглянулся. На бугре не было ни единого человека. Голый, как могильный памятник, возвышался над затянутой дымом станцией крутой бугор. И вдруг раздался новый мощный взрыв. В том месте, где, стиснутые красными товарняками, стояли два длинных состава из белых опломбированных вагонов, будто надвое раскололся воздух и вздрогнуло потемневшее небо над станцией.
«Это авиабомбы наконец-таки в двух составах взорвались, — мгновенно угадал Дронов. — Вот оно когда начнется настоящая пляска смерти».