Расплата

Семенихин Геннадий Александрович

Печка была старенькой, как и весь дом. Даже белый кафель над плитой и тот уже был в паутинках трещин.

Веня заговорил сам с собою. «Печка, печка, сколько с тобой связано. Как любили в нашей семье огонь».

И он вспомнил, что на всех ее камфорках почти всегда стояли кастрюли и сковородки с кушаньями, и если снималась одна, то на ее место почти сразу же ставилась другая, кипел белый чайник, потрескивали в поддувале дрова, перемешанные с углем, а отец, сидя на низенькой скамейке, читал им с Гришаткой какие-нибудь сказки.

А

ночью в зимние дни, когда было очень и очень холодно и ветер с двух сторон утробно гудел за их угловым домом, как было хорошо, несмотря на родительские запреты, прошлепать босыми ногами к ее пропитанной теплом стене и прислониться спиной, чтобы набраться огнедышащего жара, и лишь потом пробежать к своей кровати и залезть под остывшее одеяло.

Бывало, что за углом их дома со стенами, выходившими на две улицы, выл ветер, а у печки становилось тепло и беззаботно и жизнь казалась лучше, чем она была на самом деле.

Однажды он по неосмысленности поцарапал побелку на печке гвоздем, и отец ему сердито выговаривал:

— Ты, дурень, представь, что было бы с нами, если бы не огонь.

Веня всегда удивлялся, какая огромная печка. Она высилась сначала над его головой, затем, когда пошел в первый класс, стала как-то оседать, стала по плечо, потом по грудь.

Сейчас Веня прислонился к печке и вдруг увидел, что она лишь чуть-чуть выше его колена.

«Какая она маленькая, — улыбнулся Веня. — А впрочем, почему маленькая? Ведь печка осталась такой же, как и была. Это я попросту вырос».

Почти с невесомым вещевым мешком Якушев шел по незнакомому аэродрому, мимо земляных капониров, чем-то напоминавших огромные незастегнутые башмаки. В каждом из таких башмаков стоял новый штурмовик Ил-2. У одного из таких капониров Якушев остановился и, положив вещевой мешок к ногам, долго наблюдал за тем, как механик вставляет в пулемет ленту, в которой проблескивали красно-медные гильзы. Заметив незнакомца, тот бросил на него откровенно-подозрительный взгляд:

— Ты откуда это топаешь, служивый? Что-то я в столовке твоей физиономии не замечал? И чего глаза подобным образом вытаращил?

— Да ты не бойся, — миролюбиво усмехнулся Якушев. — Я твою машину к Герингу угонять не собираюсь.

— К Герингу? — фыркнул механик. — Эка хватил. Да ты-то хоть элерон от ланжерона отличить сумеешь? Откуда бредешь-то?

— Из госпиталя, — ответил Якушев.

— Из госпиталя, — уважительно повторил за ним незнакомец. — Где же это тебя прихватило, парень? Надеюсь, не чесотка и не аппендицит?

— Да нет, бери выше, — усмехнулся Якушев. — Сначала «мессершмитт» в воздухе поздравил, а потом при бомбежке на земле добавило.

— От как, — вздохнул механик. — Крещеный, значит. И давно это было?

— Еще под Москвой в конце сорок первого.

— От ты, значит, залежался в госпиталях как.

— Как видишь. Кости медленно срастались.

Механик придирчивым

цепким взглядом окинул Веню. С его пробитого негустой сеткой оспинок лица медленно сползало выражение настороженности, и голос потеплел, когда он сказал:

— Значит, от как. А чего вещмешок опустелый такой?

— К родителям залетал. На Новочеркасском аэродроме посадку делали, вот и сумел забежать да раздарить все съестное.

— Что же они, живы-здоровы?

— Живы-то живы, только от голода бедствуют. А я вот в ваш полк назначение получил.

— Жрать сейчас сам-то небось хочешь? — неожиданно спросил механик.

— Еще бы, — вздохнул Веня, которому незнакомый механик начинал все больше нравиться. — В животе пусто, как в бензобаке перед посадкой.

Тот молча порылся в своих бездонных карманах, сначала вытащил оттуда пассатижи, потом испачканную маслом какую-то тряпочку и затем уже небольшой газетный сверток, заскорузлыми пальцами его развернул. Там были два бутерброда: один с салом, другой с ломтиком консервированной колбасы.

— Бери любой.

Веня сначала отрицательно покачал головой, на что механик хмуро ответил:

— Эх, ты. Ну чего выламываешься. По лицу вижу, что голодный. Стало быть, брось все эти великосветские премудрости. Один бутерброд тебе, один мне. А то, пока БАО найдешь да продаттестат оформишь, сколько времени пройдет. Лопай да помни, что тебя в трудную минуту жизни сам Максимович выручил. А ты знаешь, кто такой Янка Максимович и чем он на весь полк знаменит?

— Нет, не знаю, — засмеялся Якушев, — честное слово, не знаю.

— А тем знаменит сын белорусской земли Янка Максимович, что его афоризм весь наш штурмовой полк часто вспоминает. А этот самый афоризм вот в чем состоит. Я однажды плохо зачехлил самолет, потому как на обед заспешил. На разборе полетов инженер эскадрильи стружку стал снимать за это, а я ему в ответ. «А вы знаете, товарищ инженер, в нашей деревне Беляновичи, что на Белоруссии, поговорка такая есть: „Ты, братка ты мой, на работу не спеши. Главное смотри, чтобы голодным не остаться“».

Веня рассмеялся и вдруг с удивлением увидел, что беспечность покинула лицо собеседника. Максимович весь подобрался, круглая голова его выпрямилась на короткой шее.

— Кончай базар, — проговорил он, обернувшись к двум мотористам и торопливо дожевывая бутерброд. — Видите, наши летчики расходятся по стоянкам?

Якушев обернулся в ту сторону, откуда шли по мокрой земле к капонирам четверо летчиков в кожаных коричневых шлемофонах, с которых свисали шнурки ларингофонов. Они были как на подбор — одинакового роста. Тот, что шел в центре, оживленно жестикулируя, очевидно, рассказывал какую-то веселую историю, потому что остальные покатывались со смеху.

— Ишь, байку шпарит, — одобрил Максимович и вздохнул. — Как же без них прожить-то на войне, без этих аэродромных баек?