Расплата
Шрифт:
Тося сузила глаза от смеха:
— И аллах услышал?
— Нет, летчик из первой кабины услышал.
— И что же сделал?
— На крепком авиационном жаргоне в три этажа поговорил и гауптвахтой пригрозил, если они оба на тот свет попадут. Убедил, что и там у великого аллаха есть для трусов гауптвахта. Тогда стрелок-горец от страха опомнился, за турель взялся и сбил «мессершмитт».
— Уж не хотите ли вы сказать, что и с вами сегодня такое было?
— Едва ли, — ответил Веня не сразу. — Такого не было. Это только в наших авиационных байках так повествуется. А в действительности все проще и страшнее. Я тоже едва
Веня почувствовал, как сжали его локоть Тосины пальцы, и весело закончил:
— Вот поэтому и пришлось в командирской палатке за кружку со спиртом взяться. Что поделаешь, если в авиации на войне не изобрели еще лучшего способа отмечать удачи. Впрочем, если даже изобретут, то старый способ все равно будет лучше. А теперь… теперь иду рядом с вами. Помните, Тося, у Пушкина есть строки:
И если смилуется бог, И коль не буду я повешен, То буду я у ваших ног, В тени украинских черешен.— Я помню эти стихи, — воскликнула спутница. — Так вот по какому поводу вы сегодня выпили эту самую «климовку»! — без укора произнесла она. — Тут уж вас порицать я бессильна. Поздравляю с удачей.
— А скоро, возможно, и с орденом, — похвастался Венька.
Ободок поблекшего солнца уже скрылся за зубчаткой близкого леса, багряно осветив на прощание окрестности, и сразу вокруг стало так темно, что дорога, по которой они шли, даже в тридцати каких-нибудь метрах уже не просматривалась.
— Давайте возвращаться, — предложила Тося. — Смотрите, какая темень вокруг, а мы уже так удалились от деревни.
— Успели соскучиться по своим подругам? — беспечно спросил Вениамин.
— А я вам об этом не говорила, — прищурилась связистка. — Это я просто так, не подумав. — Она не видела его лица в темноте, лишь теплое дыхание на щеке своей ощутила.
— Мне хорошо сейчас с вами, — тихо признался Якушев. — Так хорошо, что лучше не надо, Тося… — Он протянул к ней руки, и она их не оттолкнула.
Губы у нее были жесткие и холодные. Чуть отстранившись после поцелуя, она продолжала держать свои ладони на его плечах, будто желая рассмотреть в темноте его лицо получше.
— Вы только не подумайте, что я живу по заповеди некоторых своих подруг: война все спишет.
Вместо ответа он крепко прижал ее к себе, ощутив на щеке пряди ее встрепанных волос, задышал в самое ухо:
— Нет, вы не такая, Тося… Я верю, что не такая, иначе как было бы горько разочароваться, и не только в вас, а во всем окружающем. В жизни, которая лишает тебя самого светлого.
— Ты этого не лишишься, Веня, если поверишь, — зашептала она, обдавая мочку его уха теплым дыханием.
Он плохо запомнил, как очутились они в какой-то заброшенной риге, как по узкой приставной лестнице забрались на сеновал, как шуршала гимнастерка, сбрасываемая Тосей. Он осыпал ее поцелуями, а потом
…Якушев проснулся оттого, что острый луч рассветного солнца коснулся его лица, и тотчас же память вернула ему все произошедшее. Быстрым движением он ощупал рядом с собой удушливо пахнущее свежее сено и натолкнулся на пустоту. Испугом наполнила сознание мысль о том, что она ушла, и он порывисто приподнялся на локтях. Нагая Тося стояла над ним, заложив голые руки за голову, и от этого снова знобко перехватило дыхание. В еще не совсем осмелевших проблесках утреннего солнца тело ее казалось розовым. Он робко прикоснулся к ее колену и так же робко прошептал:
— Ты… ты, — и запнулся.
— Ну что? — внезапно перебила вдруг Тося. — Скажи еще, что Венера, Афродита, амазонка какая-нибудь, только без лука. Это уже было… было, понимаешь? — И она заплакала. Заплакала тихо, горько и безутешно.
Якушев ее не успокаивал. Зашуршало сено оттого, что он медленно встал, вырвал из редеющего мрака ее, горячую, вздрагивающую, привлек к себе. Соленые ее слезы ощутил у себя на губах.
— Ты меня бросишь, — прошептала она. — Бросишь, как тот, у которого потом оказалась в далеком тылу жена, получающая по аттестату деньги, которые мне, разумеется, абсолютно не были нужны. Какой я дурой была в первые месяцы войны! Страх, бомбежки, паника. Какой безвольной все это меня сделало!
Обнаженная в отступающей перед засверкавшим солнцем полутьме, она стояла перед ним и не торопилась нагнуться за одеждой, постепенно успокаиваясь.
— Какая ты красивая, — прошептал Веня. — Глаз не отведешь от тебя.
Она вызывающе вскинула голову, подтвердила с гордым смешком:
— Красивая… Правда красивая?
— За таких, как ты, в древние времена рыцари выходили на поединки. А я? Что я могу сделать, жалкий воздушный стрелок энского полка? Еще одного фрица сбить, если он не успеет нажать гашетку первым? — Он хотел прибавить: «Рассказ о тебе написать», но смолк, устыдившись. Он никому из тех, кто не знал, что он пишет и печатается, никогда не говорил об этом. — Женщина — это чудо, — прошептал Веня, наблюдая за тем, как она гибко наклоняется за одеждой, чтобы прикрыть свою наготу.
— Да уж какое там чудо, — кокетливо засмеялась Тося, просовывая тонкие, убереженные от загара руки в рукава гимнастерки. — Просто приглянулась тебе, вот и вообразил, чудачок.
— Нет-нет! — пылко воскликнул Якушев. — Сущую правду тебе говорю. Я никогда не думал, что ты такая. А то, в чем ты мне призналась, никакого значения не имеет, и давай об этом не вспоминать. Не тема, как у нас в полку иногда говорят. Были и у меня две женщины. Калмычка Цаган и медсестра Лена. Одна спасла меня в буран в дикой степи, другая ушла в тыл с разведчиками и подорвала себя гранатой, чтобы не захватили ее немцы живой и не надругались. Это Лена так погибла.
— Когда-нибудь расскажешь?
— И расскажу, — распалился Веня. — И не когда-нибудь, а сегодня. К тебе прийти можно?
— Жадный, — засмеялась Тося. — Смотри не ошибись.
— Почему?
— Потому что будем часто встречаться, могу разонравиться.
Она деловито взглянула на часики, которые застегивала на руке:
— Ой, а ты не опоздаешь на построение?
— Нет, — повеселел Якушев. — Никогда, будь уверена. В полк и к тебе опаздывать нельзя. Устав покарает.
— Не только устав, но и я, — прибавила Тося.