Распутье
Шрифт:
– То так.
– А если уж честно, то запутался я, господин полковник. Гаду ты знаешь, и, что был с ним, знаешь. Сейчас у него стычки с Колчаком, рвётся на родину, меня зовет с собой, прислал для разведки, что и как во Владивостоке, а я – в тайгу! Ваши объявили меня и моих ребят вне закона. Вот идём и рубимся, кто бы ни встретился по дороге. А дальше куда? Брали мы с вами в плен чехов, потом они стали нашими друзьями, пришли в друзья американцы, японцы, скоро хунхузы станут друзьями. Выходит, что всяк друг хорош, ежли он нам нужен. А потом эти друзья растеребят всю Россию и сделают нас
– Счастье твоё, Бережнов. Везёт, что я в долгу у тебя неоплатном, не то приказал бы схватить и расстрелять.
– Чую, что готовы, но ведь не сделаете, потому как со мной мои головорезы, а вы их знаете.
– Да уж знаю, при сегодняшнем положении они могут потрепать мой полк. Никто ни во что не верит. Налей, выпью… Да полней наливай!
– Раньше вы пили меньше.
– Раньше всё было иначе, сейчас стаканами пью и не хмелею даже от спирта. Душа тоже надорвалась.
Конники разбивались на кучки, чтобы перехватить чем бог послал.
– Слушайте, Вениамин Сергеевич, неужели вы верите в победу белого оружия? – спросил Бережнов.
– Никогда мы не победим, потому что против нас весь народ. Даже чужеземцы, кроме японцев, отказались от нас. Но у этих другие думки, другие планы. Сейчас вся Россия поднялась на дыбы, русский медведь вылез из своей вшивой берлоги. А мы уже не народ. Мы потому дерёмся, что нам деваться некуда. И ты, и я – мы отщепенцы. Куда деться? Ты вот едешь по тракту и оглядываешься по сторонам. Почему? А потому что боишься своего же народа. Подрался с нашими. Позови я тебя, пойдёшь со мной. Пойдёшь, потому что больше идти некуда. А ты-то веришь в нашу победу?
– Давно не верю, а вот деваться, и верно, некуда. Все нас обманывают, в том числе и большевики. Льётся кровь своих единокровных братьев. Все сволочи!
– Мягко говоришь, Бережнов, мы не просто сволочи, мы в чём-то похожи на людоедов. Мы – армия грабителей. Колчак грабит, мы тоже от него не отстаем. Каждый норовит положить в заграничный банк лишнюю копейку. Скоро мы начнём души продавать всей этой чужеземной нечисти. Рубль штука.
– Если дадут рубль. Может, хватит и тридцати серебреников?
– Может быть, и этого хватит.
– Так кто же нами верховодит, господин полковник? – как-то растерянно спросил Устин.
– А никто. Всяк за себя стоит. У Колчака провалы по всем направлениям: фронт страшно растянут, снабжение, вооружение… Семенов и Колмыков – авантюристы чистой воды, Розанов – дурак, а мы – вешатели-недоумки.
– И что нам делать? Ведь вы все понимаете, Вениамин Сергеевич. Что нам делать?
– Воевать. Вот вливайтесь в мой полк, если это отребье можно назвать полком, все, как один, сволочи и бандиты, трусы и вешатели. Будем вместе погибать. В одиночку да с дураками – страшновато.
– Но ведь, ведь это идет против душевного естества? – стонал Устин. – У Гады я был адъютантом, там не рубил и не вешал, рассылал приказы. Работал, как говорится, чистыми руками.
– У меня будешь рубить и вешать. Вот и выбирай себе дорогу. Не захочешь, то держать не буду. Но только куда ты пойдешь? Везде ты чужой, всем ты враг. Иди за мной,
– А ты умнее меня оказался, я думал, что у тебя вместо головы только папаха. Может быть, мне заняться грабежом?
– Думаю, что давно пора.
– А если я уйду к красным?
– Погибнешь. Ты корниловец, колчаковец, побываешь у меня – станешь колмыковцем, розановцем и еще черт знает кем. А потом, ты герой «дикой дивизии», да и из мужиков – в полковники. Не простят тебе этого мужики. Одни от зависти будут мстить, другие – от ненависти.
– Я буду мирным пахарем, за что же меня ненавидеть? Судьба так сложилась. Гада звал к себе в Чехию, не пойду я за ним. Чужая земля – земля-мачеха.
– Не дадут тебе большевики мирно жить, если ты и сто раз будешь красным. Не дадим и мы, если к ним уйдешь. Эх, Устин, заруби себе на носу, что ни в одном государстве, если только оно не сказочное, не жить мужику в мире. Он был рабом, им до конца и останется. Большевики мудро сделали, что поманили мужика землей, но попомни мое слово, потом отберут. Мы дали маху, что не перехватили клич большевиков, а уцепились за мертвую монархию. Дали бы мужику те же слова, затем поколотили бы красных, отобрали землю, и сделали мужика тем, кем и подобает ему быть. Его же салом да по мусалам. Завернули бы кишки на десять оборотов. Прохлопали… Поехали в мой штаб, будете встречены как герои и друзья.
– Поехали.
– Покажу тебя нашим, там ведь многие вас знают, примут как друзей.
19
В тайге напряженная тишина. Прошло шесть месяцев, как Колчак объявил мобилизацию всех солдат и призывников, но никто не явился на призывные пункты. Люди затаились, ждали, знали, что придут каратели. Но не сидели сложа руки, готовили боевые дружины. В Улахинской долине, в Чугуевке, куда после разгрома Уссурийского фронта, отошли красноармейцы, шла работа. Отсюда отряды уходили в Сучанскую долину, куда переместилась тяжесть партизанской борьбы. Гремели выстрелы, ухали пушки в бухте Ольга. А здесь скоро затихло, опустело.
Шишканов, который вернулся из владивостокской тюрьмы, тотчас же взялся за работу; ему помогал Пётр Лагутин. Сформировали отряды, образовали базы на случай отступления, в ряде мест вступали в стычки с японцами. Где-то в тайге затаились Степан Бережнов и Семен Коваль со своей дружиной и примкнувшей к ним небольшой бандой Кузнецова, но не выступали, чего-то выжидали. Было одно нападение на Чугуевку, которое провел Кузнецов, но оно было легко отбито.
И Шишканов решился: сам, без оружия, пошел к Бережнову. Провожали его Арсё и Журавушка. Нашли его «войско» в распадке, где стояло старое зимовье, которое строили в былые времена побратимы, правда, к зимовью теперь прилепились бараки. Для ста человек нужны были жилье и еда. Встретились. Дозорные схватили пришельцев, хотели пристрелить на месте, но Евтих Хомин остановил: