Распутье
Шрифт:
– Послушайте, Федор Андреевич! Боюсь, что предчувствие на сей раз меня не обманет.
– Что вы, Борис Игнатьевич, доведут наши вас до нашего хутора, посидите под стражей, только и делов. Не бойтесь, – подбодрил друга Федор Силов.
В тихий предрассветный час 5 марта в бухту Ольги втягивались два парохода, «Георгий» и «Байкал». На них затаились четыреста солдат и сорок офицеров.
Полковник Сабинов пытался рассмотреть берег, окутанный плотным туманом, за которым, несмотря на ранний час, уже, наверное, курились дымы над избами,
Партизаны, вооруженные берданами и дробовиками, заняли оборону. Целый день шёл бой против вооруженных иностранным оружием солдат и офицеров. Наступавших поддержала корабельная артиллерия. Снаряды взметали землю, разбрасывали бревна строений. У партизан не хватало патронов, гранат. Решено было сменить тактику: уйти в сопки. Оттуда они меткими выстрелами «снимали» карателей. Назвать это боями было нельзя, это было что-то похожее на охоту человека на человека. За день и ночь партизаны убили до полусотни солдат и офицеров, ранили до сотни. Сами же потеряли трех, ещё один был легко ранен да двух белые взяли в плен. Столь малые потери объяснялись тем, что белые искали партизан в сопках, а те били из-за укрытий, зная местность, все складки гор и распадки.
Однако в начале этих боев партизаны дрогнули, даже струсили, а кое-кто сделал вид, что растерялся. А «растерялся» Андрей Андреевич Силов. Когда каратели высадились, начали поливать деревню из пулеметов, он наспех начертал записку, передал ее сыну Николаю. Тот прочитал, усмехнулся, там было написано: «Приказываю расстрелять заложников, где догонит конвой эта записка». Подпись неразборчива.
Николай Силов пришпорил коня, погнал его по тракту. Наконец-то можно будет свести счеты с нелюбимым Ваниным.
На перевале перед деревней Серафимовкой догнал конвой. Сунул записку начальнику конвоя и, не слезая с коня, первым выстрелил в Ванина. За его выстрелом загремели заполошные выстрелы конвоиров, пленные бросились врассыпную. Но куда там! Это были не просто конвоиры, это были старики, бывалые стрелки-охотники. Успели убить тринадцать человек, только четверо смогли убежать через заросли.
Ванин, раненный в живот, встал на колени, грустно посмотрел в глаза Николаю, с болью сказал:
– Исполнилась твоя мечта, Николай Андреевич, убил. Но будь человеком, добей. Больно, спасу нет.
Невольно вспомнились слова Арсеньева: «Революции не делаются в белых перчатках, все они кровавы. Если кого-то из нас и заметёт, пусть неправедно, все равно нас не забудут потомки…»
– Добью, обязательно добью, белая сволочь, – зло, с нескрываемым торжеством прошипел Николай и опустил тяжелый приклад винтовки на голову великого геолога. Хрустнул череп, как каленый орех, забился Ванин в смертельных конвульсиях. Умер. Умер не только ученый, не только человек, который жил и работал ради России, народа российского, но и большой друг этих гор. Умер, унося тысячи тайн, о которых даже не знал проспектор Федор Силов. Ведь
Конвоиры не стали хоронить расстрелянных, заспешили назад, чтобы пострелять в беляков.
Лишь вечером, когда штаб партизанских отрядов перешел в Серафимовку, штабисты узнали о расстреле заложников. Кто приказал их расстрелять? Удивился начальник штаба Коваленко, пожал широкими плечами Степан Глазов, а Федор Силов резко вскочил, роняя табуретку, закричал:
– Такое мог сделать только наш враг! Двое в плену, на какой шиш их будем обменивать? Ведь мы решили судить только лесничего и почтаря, остальных отпустить, тем более милиционеров. Сами их ставили на те должности, сами же… Жив ли Ванин? Убит! Кто убил? Кто был в конвое?
– А чёрт его знает, – ответил Глазов. – Кого-то назначали, а кого – убей, не помню.
– Разыскать конвойных! – приказал Коваленко.
Но все тщетно. Конвоиров не отыскали, выходило, что сами заложники покончили самоубийством.
Федор вскочил на коня и погнал его на хутор. Чуяло его сердце, что эта работа отца. И даже не удивился, когда увидел отца с ломом в руках, который взламывал сейф в домике Ванина. Усмехнулся и с горечью сказал:
– Пустая затея, тятя, Ванин не такой дурак, чтобы хранить в такое время в сейфе дорогущие карты.
Андрей Андреевич выронил лом.
– Это ты приказал убить Ванина?
– Ну, я. Но итъ я хотел как лучше, теперь карты наши, наши месторождения, всё наше. Продали бы новой власти… Ить это большущие деньги…
– Садись. Прав ты, что тебя и сто революций не переделают. Тебя надо просто заново родить. Прав? Остался ты самим собой, а ведь народ тебе поверил. Боже! Убить такого человека! Как я согласился на арест Бориса Игнатьевича? Надо было отправить его на наш хутор, и никуда бы он не убежал.
– Я бы его здесь убил, но допреж бы выдрал из рук карты.
– Значит, эта задумка ненова? Все понятно. Слушай, может быть, и меня следом за Ваниным, ведь у меня тоже есть свои карты, а?
– Ты еще сгодишься.
– Тогда вставай к стенке, тятя, задумал я тебя убить, чтобы самому жить, чтобы другие жили.
– Это пустое, сынок. Оглянись назад, ты только собираешься выстрелить в меня, а тебе уже целятся в затылок.
– А, это ты, Николай? Значит, сговорились? Ваша взяла, а если я об этом доложу командирам, что вы и кто вы?
– А кто тебе поверит? Мы с Ваниным друзья до гроба. Я, Силов, самолично собрал отряд и бью беляков, все закрома открыты для партизан. Договорился с Юханькой, что он подбросит нам пару сот винтовок, с ним же заключил договор, что при случае он поможет бить беляков. Вы просто не поняли Юханьку, прогнали, а здря. Мог бы здорово сгодиться.
– Если на нашей стороне будут воевать хунхузы, тогда это уже черт знает что! – вскипел Федор, сильно ненавидящий хунхузов. – Я бил того Юханьку и буду бить!