Распутье
Шрифт:
– Вот этого при мне не надо делать, Лапушкин. Ну, выхватывайте револьвер, выхватывайте. Три, четыре…
Лапушкин не сразу сообразил, что и произошло, только страшная боль пронзила руку, она повисла, револьвер уже был в руках Устина. Он спокойно сказал:
– Теперь, захоти я уйти отсюда, будь передо мной моих лет человек, я бы его убил, охрану тоже перестрелял и постарался бы на вашем же коне удрать от вас. Но вы всего лишь мальчонка, которому дали опасный предмет. Возьмите револьвер, пока я не соблазнился. Спрячьте в кобуру. Рука болит, тогда я сам засуну. Даже застегну. Я вам хочу напомнить, Лапушкин. Дело было покосное. Мы
– Да хватит вам, Лапушкин, Лапушкин! Зовите меня просто Костей.
– Зачем же, просто у вас такая мягкая фамилия, а потом я детей своих часто называю лапушками.
– Рука болит.
– Пройдет, не со всей силы ударил. Вы, значит, орете, куда, мол, девался бандит? С сопки в бинокль его видели на покосе! Поднял я винчестер, Костя, взвел, взял тебя на мушку… Какой же ты, малец, красивый, и тоже грозишь моей Саломее револьвером. Опустил. Думаю, как только начнете наших бить, или еще там что, то начну стрелять. Ушли вы. Решил я уходить за границу. День собираюсь, еще день. Нет, не приемлет душа чужую землю. Уж умирать, так на своей, лежать, так в своей. И снова уходил от вас. Вот это вы должны понять, что люди не хотят чужих стран. Людей должны понять. Не поймете, то многих загубите.
– А сколько вы убили человек в боях и не в боях, гражданин Бережнов?
– Много, даже очень много. Но тех, что убил в боях, те давно уже забыты.
– Страшный вы человек, гражданин Бережнов!
– Может быть. Но тех, кого расстрелял ради мести, те стоят и до сих пор перед глазами. Знать, неправедно убил! А самому-то, как это ни странно, жить охота. А это значит, что надо бежать отсюда. Одно только и сдерживает, что побег не обойдется без крови. А я крови больше не хочу.
Лапушкин отступил к двери.
– Не бойся, я еще не созрел для побега. Хочу видеть, чем это кончится. Я ведь долго во всем зрею. Тебе этого понять трудно. Ты молод, неопытен, а я солдат. Но через тебя я бежать не буду. С детьми я не воюю.
– И правда, вы какой-то не такой, как все бандиты. Я ведь уже многих допросил, видел слезы, мольбу, а вы ни о чем не просите. Даже грозите, – задумчиво проговорил Лапушкин. – Почему вы такой?
– Я давно уже отвык просить, привык брать. А потом, кого вы допрашивали, были бандитами, я же – солдат. А честь солдатская для меня дороже смерти.
– Георгиевский кавалер полного банта. Шевченок столь не имел. А потом ордена, медали. Сколько же у вас наград?
– Со всякой мелочёвкой, как Анна, Владимир, два десятка наберется. Но все это не главное, хотя я те награды храню как память о каждом бое, где я не проиграл, а выиграл. Награды – это память, признание твоего ума.
– И еще геройства…
– Может быть, и геройства. Расскажи, кто и как убил Шишканова?
– Я же говорил, что убил Кузнецов, а как, тебе ли не знать. Убили из засады. Кто-то подсказал, что Шишканов будет ехать. Вот и все.
– Если по-человечески, то ведь это Шишканов уговорил меня, чтобы я шел сдаваться. Встречались
– Гражданин Бережнов, у меня есть идея…
– Большевистская или…
– Не шутите. Я говорю серьезно. Очень серьезно! Вы и только вы могли бы уничтожить ту банду! Три дня назад эта банда ворвалась в Достовку, убили председателя сельсовета, детей. Ну сколько это может продолжаться?
– Волки, только волки убивают друг друга. А я тоже волк.
– Охотники рассказывали, что и медведи тоже убивают медведей. Вот тигры, те будто не убивают друг друга? Так или нет?
– Может быть, и так. Тигром не был. Значит, я вам помогаю разбить банду Кузнецова, а вы меня отпускаете домой? Вы мне, а я вам?
– Нет, судить мы вас так и так будем.
– Это за что же?
– За партизан, что вы убили под Чертовой Лестницей, за кражу оружия.
– Откуда вам это известно?
– Нашелся среди партизан знаток, который узнал вас по выстрелам, и в лицо узнал. И за то, что вы пришли сюда с одним винчестером, забыли прихватить тридцать винтовок и пулемет, а там были еще патроны. Остальное, как мы уже обговорили между собой, не подсудно. Вины вашей нет, все больше стечение обстоятельств и случайностей. Да и наша грубость, наша негибкость. Отрицаете это или признаете?
– Ну ин хватит, я тоже человек и хочу отдохнуть и подумать. Исповедаться пред собой.
– Вы ведете себя, гражданин Бережнов, как барин. Я вам многое прощал, даже мальчишествовал перед вами. Это-то вы должны были понять?
– Да, гражданин следователь, немного я перебрал. И не такой уж вы мальчишка, как я думал о вас.
– Да нет, почему же, мне всего двадцать три года. Против вас, фронтовика-героя, – мальчишка.
– Но все равно оставьте меня. Вы об Иване Шибалове ничего не слышали?
– Он у нас под следствием, обвиняется в сожительстве со своими приемными дочерьми.
– Иван – сожитель? Иван – Лот? Нет, не верю.
– Еще наговаривают на него, что он убивал корневщиков, забирал у них корни женьшеня. Вот этому я не верю, потому что когда мы брали Ивана Шибалова, то все манзы встали на его защиту, чуть не дошло до боя. Потом мы допросили многих китайцев, те отрицают эту версию. И любят они Шибалова. Он их защищает от хунхузов, он дает им работу, он их кормит. Есть на нем налёт таежного царька, но в добром понимании. Разбогател – это верно. Но он оказался хорошим охотником, хорошим хозяином. А между делом построил самолет, взлетную полосу, мотор выписал из-за границы. Но только что-то у него не получилось. Взлетел, поднялся над тайгой, а тут мотор заглох. Рухнул на кедры. Помяло его, но остался целым и здоровым. По этому случаю нам было письмо, что он якобы строил самолет затем, чтобы убежать за границу. Как вы на это смотрите, гражданин Бережнов?
– Бежать за границу? Для этого строить самолет? Чепуха. Граница наша, считай, открыта для всех. Можно убежать и сто коров еще провести.
– Вот здесь вы правы, мы тоже этому не поверили. Но то, что он сожительствовал с приемышами – это ближе к правде. Хотя Шибалов и это отрицает. Конечно, человек он известный, заслуженный, много нам помог, поэтому будем судить по чести.
– Шибалов еще на фронте искал брод в том распутье. Меня учил разбираться в той коловерти. Не верю я в эту грязь. Говорил, что сила на стороне большевиков, что будет с ними, но будет доказывать, где они правы, а где нет.