Рассказы
Шрифт:
— Значит, дела много? А я думал, что тебе все-таки скучновато здесь.
— Нет, — сказал Николай, — не скучно. — И прибавил: — Чего же дома скучать? Дома не скучно.
— Ну, а все-таки, что поделываешь?
— Да как сказать… мало ли что? Весной, еще с февраля семена выписываем и в ящиках сеем.
— Какие семена?
— Огурцы да капусту.
— Потом?
— Потом… ну, там сенокос.
— Подожди, как сенокос? Сенокос в июне, а от февраля до июня что?
— От февраля до июня?.. Ну, мало ли что,
— Сколько же ты времени на него тратишь?
— На кого?
— Фу-ты, да на это дело.
— Ну, как сколько? Разве я считаю? Трачу, и только. Да что это тебя интересует так?
— Просто хотелось уяснить себе, как вы тут живете. За литературой, наверное, перестал следить?
— …Нет, слежу, — не сразу ответил Николай.
— Много читаешь? Ах, как нам нужно научиться работать, не тратить даром ни одной минуты, чтобы наверстать упущенное время. А времени этого — целые века.
— А что ж не наверстаем, что ли? — сказал Николай, — придет вдохновение, и наверстаем.
— Нате орешка, — сказала Варя.
— Нет, спасибо. Зачем же ждать вдохновения?
— А без этого, голубчик, ничего не сделаешь, — сказал Николай, махнув рукой.
— Так его и ждать?
— Так и ждать.
— А если оно не придет?
— Ну, как не придет? Должно прийти. Это немцы корпят и все берут усилием, а мы, брат…
— Да, именно, нужно постоянное усилие, — сказал профессор, — усилие и культура.
— А душу-то, милый, забываешь, — сказал ласково Николай.
— Сейчас на кухню солдатка Лизавета приходила, — сказала Варя, — говорит, мужа ее ранили. И когда это кончится? А потом, говорит, будто крепость какую-то взяли и всю дочиста взорвали, а с ней сто тысяч человек.
— Кто у кого взял?
— Не спросила. Пойдемте ужинать.
— Вот поговорили, а теперь хорошо и закусить, — сказал Николай, ласково потрепав брата по плечу и провожая его первым в дверь.
Андрей Христофорович испытывал странное чувство, живя у брата.
Здесь жили без всякого напряжения воли, без всяких усилий, без борьбы. Если приходили болезни, они не искали причины их и не удаляли этих причин, а подчинялись болезни, как необходимости, уклоняться от которой даже не совсем и хорошо.
Зубы у них портились и выпадали в сорок лет. Они их не лечили, видя в этом что-то легкомысленное.
— Ей уж четвертый десяток, матушке, а она все зубки свои чистит, — говорила про кого-нибудь Липа.
— А уж мать четверых детей, — прибавлял кто-нибудь.
Если у них заболевали зубы, они обвязывали всю голову шерстяными платками, лезли на стену, стонали по ночам и прикладывали, по совету Липы, к локтю хрен.
А
— Пройдет, бог даст. Ему бы только выболеть свое. Как выболит, так конец. Хорошо бы индюшиный жир к пяткам прикладывать.
— Против природы не пойдешь, — говорил, идя следом, Николай.
— Как не пойдешь? — сказал один раз Андрей Христофорович, возражая на подобное замечание. — Что ты вздор говоришь? Вот мне пятьдесят лет, а у меня все зубы целы.
У Николая на лице появилась добродушно-лукавая улыбка.
— А в сто лет у тебя тоже все зубы будут целы? Ага! То-то, брат. Два века не проживешь. От смерти, батюшка, не отрекайся, — сказал он серьезно-ласково и повторил таинственно:- не отрекайся.
И в лице его, когда он говорил о смерти, появилась тихая сосредоточенность. Казалось, что от лица его исходил свет.
— Смерть, это такое дело, милый…
Николай, несмотря на свои 44 года, был совсем старик, с животом, с мягкими без мускулов руками, без зубов.
И когда Андрей Христофорович по утрам обтирался холодной водой и делал гимнастику, Николай говорил:
— Неужели так каждый день?
— Каждый. А что?
— Господи! — удивилась Липа.
— И зачем вы себя так мучаете? — говорила Варя. — Смотреть на вас жалко.
— Правда, напрасно, брат, ты все это выдумываешь. Ты бы хоть пропускал иногда по одному дню, — говорил Николай.
День здесь у всех проходил без всякого определенного порядка: один вставал в 6 часов, другой — в девять. Дети, которых родителям было жалко будить, спали иногда до 12 часов.
Обедали то в два часа дня, то в одиннадцать утра. А то кто-нибудь подойдет перед самым обедом к шкафчику, увидит там вчерашнюю вареную курицу и приберет ее всю. А там отказывается от обеда, жалуясь на то, что у него аппетита нет. К вечернему же чаю, глядишь, тащит себе тарелку холодных щей.
Потом кто-нибудь после вечернего чаю прикурнет на диване и, смотришь, промахнул до самого ужина.
— Что это Варя спит? — спросил Андрей Христофорович.
— Отдохнуть после обеда легла, да заспалась, — ответил Николай. А когда уж все легли, она бродит ночью по дому, натыкаясь на стулья, и бормочет, что наставили всего на дороге. Утром же, по обыкновению, жалуется на бессонницу.
— Сушеной мяты под подушку хорошо от бессонницы класть, — говорила Липа.
— Сколько верст от тебя до Москвы? — спросил один раз профессор.
— Верст двести, не больше. Пять часов езды, — отвечал Николай. — Почему ты спрашиваешь?
— Так, просто захотелось спросить.
— Близко. К нам все в тот же день приходит.
Памяти ни у кого не было. Если нужно было купить что-нибудь в городе, то писали все на записку с вечера, и весь платок завязывался узелками. Но Николай каждый раз ухитрялся платок оставить дома, а записку потерять.