Рассказы
Шрифт:
— Иди сюда, Андрей! Смотри, вот улов!
— Да я вижу отсюда.
— Нет, ты сюда подойди. Вот гусь! Хорош?
И он на обеих ладонях разложил огромного карпа, который, лежа, загибал то хвост, то голову.
А сыновья — огромные, загорелые, тоже с засученными рукавами и вздувающимися мускулами под мокрой прилипшей рубашкой — развешивали сети на шестках вдоль берега.
Потом отбирали рыбу на обед; Авенир, отгоняя мух и отирая сухим местом засученной руки пот со лба, только покрикивал:
— Клади
Профессор смотрел. Из садка показывались огромная коричневато-зеленая голова и скользкое туловище.
И князя мира опускали головой в мешок.
— Это на уху.
Потом долго купались, причем сыновья плавали молча или лежали под солнцем на воде, раскорячившись, как лягушки, а Авенир каждую минуту окунался с головой и кричал:
— Боже, как хорошо! Вот чудо-то! Лезь, Андрей, наплюй на докторов. Все это, брат, ерунда!
Наконец он оделся, сидя на зеленом бережку, и они пошли по узенькой каменистой тропинке в гору к селу, мимо огородов, где на полуденном, знойном солнце желтели за частоколом подсолнечники.
Авенир остановился, посмотрел на реку, где еще продолжали купаться сыновья, и крикнул:
— Не отставай, не отставай, Петр! Чище работай. Эх, рано вылез. Ну, делать нечего. Огурец зацветает. Ну и лето! А земля-то: нигде такой земли не найдешь. Что ни посади, все вырастет. Захочешь дыни — дыни будут расти, винограду — и виноград попрет.
— А у тебя и дыни есть?
— Нет, только огурцы да капуста пока, а если б захотеть!.. Стоит только рукой шевельнуть!
Дома уже был готов обед. Ели здесь еще больше, чем у Николая. Сыновья ели молча, а отец говорил, не переставая:
— В три часа выехали нынче. Заря была — чудо! Поедем, Андрей, как-нибудь с нами. Катя и то ездит, она — молодец!
Катя улыбалась.
— Я люблю это, — если бы только меня зубы не мучили.
— Разве мучают? — спросил Андрей Христофорович.
— Зубы и зубы! — сказал Авенир, махнув рукой. — Мы все от них на стену лезем. Ешь, пожалуйста, капусту, Андрей. Это, брат, удивительно полезная вещь. У меня, брат, система, чтобы все было по-настоящему, то есть по-простому. Вот Николай в неметчину ударился, воды какие-то пьет. Видал?
Только под конец обеда заметили, что Петра за столом нет, да и тетка Варвара исчезла куда-то.
— А где же Петр? — спросил Авенир.
— Он закупался. Его бабушка рассолом поит, — сказал Павел, наливая себе вторую тарелку окрошки.
— Редкий человек тетка Варвара, — сказал Авенир, — без нее было бы плохо.
— А что он чувствует? — спросил Андрей Христофорович.
— Да его мутит, — сказал Павел, — как до дома дошел,
— Ну, иди теперь отдыхай. Тебе никто не помешает. У нас в этом отношении…
И, проводив брата до его комнаты, Авенир исчез.
Андрей Христофорович постоял, вынул часы, положил их на стол, потом поискал чего-нибудь почитать, но ничего не нашел.
Минут через пять дверь приотворилась, и в нее просунулась голова Авенира.
— Андрей, ты не спишь? — спросил он шепотом.
— Нет еще.
— Ну, давай поговорим.
— Как бы не забыть, — сказал Андрей Христофорович, — мне нужно в город послать. Это можно?
— Сколько угодно, Павел живо скатает. И ты, пожалуйста, не стесняйся, как что нужно — говори. Я очень рад.
— Ну, отправь, пожалуйста, вот это сегодня же. Перед вечером Авенир повел брата на курган показать красивый вид.
— Пойдем, пойдем. Вот вы там все по Швейцариям ездите, а своего родного не замечаете.
— Что же, в город поехали?
— Ах, братец ты мой! Из ума вон! Где Павел? — спросил Авенир, оглянувшись на сыновей, которые молча следовали за ними.
— Он от живота катается, — сказал Николай.
По дороге на курган Авенир вспомнил, что он когда-то был большим любителем театра
— Я, брат, всем интересуюсь. Ты небось думаешь, что мы живем тут в глуши и ни бельмеса не смыслим. Ну, кто теперь в Малом играет?
— Садовская — бытовых комических старух, — сказал профессор.
— Бытовых комических, — повторил Авенир, — так, знаю теперь.
— Ермолова — драматическая.
— Драматическая? Так.
— Ну, Рыбаков играет стариков, конечно.
— Суриков… А Чацкого кто играет?
— Чацкого недавно играл Яковлев.
— Ну, довольно, а то перезабуду. Вот и курган. Закат-то отсюда как виден. Вот картина! А то ваши художники что-то, говорят, завираться стали. Становись сюда, отсюда виднее, — говорил Авенир, втаскивая брата за рукав к себе, так что тот от неожиданности едва не упал.
— Оглянись кругом, какова высота. Что, брат!.. На реку-то глянь, на реку! Ручейком отсюда кажется. Вот отсюда бы читать стихи. Вот стать бы сюда, а слушатели там, где река. Все эти актеры ваши — дрянь. Нужно что-нибудь могущественное. Простор-то какой. Куда ж они к черту годятся. — Потом, помолчав, добавил: — Да, лучше наших мест все-таки нигде не найдешь. Один простор чего стоит.
— Ну, милый, одним простором не проживешь. Нужна работа.
— Да над чем работать-то?
— Как над чем?! Теперь и ты спрашиваешь, над чем работать? Так я тебе скажу, что, помимо всего прочего, нам нужно работать над тем, чтобы выработать в себе потребность знания и деятельности. Это — первая ступень.