Рассказы (-)
Шрифт:
Николка подбежал к мосткам.
Его узкие глаза от удовольствия совсем превратились в щелку, а широкий рот растянулся в блаженной улыбке. Николка восхищенным взором проводил сверкающих пуговицами и эполетами офицеров, которые, выйдя на берег, направились в город. Он пробрался к самому вельботу, непочтительно толкнув трактирщика и подрядчика Кузьмичева, и стал жадно рассматривать красивое суденышко с отполированными дубовыми скамейками, на которых сидели матросы, эти удивительные люди в таких прекрасных костюмах. Горячее желание
Кузьмичев между тем, по праву своего более высокого общественного положения, прежде других жителей завязал степенный разговор со старшиной вельбота.
Загребной Синицын, немолодой матрос с серебряной сережкой в левом ухе, неторопливо раскуривал трубочку. Кузьмичёв справился, откуда пришло судно, и, узнав, что из Кронштадта, с уважением крякнул, погладил бороду и продолжал:
– А не слышно ли чего, служивый, в рассуждении военных действий?
Загребной, лениво глядя в сторону, пососал трубку, выждал паузу, чтобы не уронить своего достоинства, и, помолчав, ответил:
– Четыре короля нам войну объявили. Имеют намерение внезапно напасть на здешние места...
– Ай-ай! Солдат серьгу носит, как баба!
– воскликнул Николка, неожиданно обнаруживший женское украшение в ушах Синицына.
– Брысь!
– негодующе сказал Кузьмичев.
В толпе хихикнули. Синицын вынул изо рта трубку и поглядел на Николку.
– Это что же, у вас тут вроде калмыки проживают или как?
– спросил он Кузьмичева.
– Брысь ты, сатаненок!
– снова зыкнул на Николку трактирщик и, приятно осклабясь в сторону моряка, пояснил: - Камчадалы это, нестоящие людишки-с.
Невольно сделавшись предметом внимания столь значительных личностей, Николка сначала похолодел от ужаса, но затем решился на отчаянность, и кровь прихлынула к его смуглым щекам.
– Дядя, можно мне тебе лодкам садиться?
Загребной, успевший было вложить трубку в рот, опять вынул ее, снова осмотрел мальчика и, подмигнув матросам, сказал:
– Однако шустрый! Ну, сигай сюды, коли ты такой герой!
Замирая от счастья, Николка перебрался через борт и уселся рядом с Синицыным к величайшей зависти своих друзей.
– Однако пахнет от тебя, вроде как от дохлого дельфина, - сказал Синицын и ободряюще погладил Николку по жестким черным волосам широкой рукой.
– Мы рыба много кушал, потому, - отвечал осмелевший Николка и, сделав паузу, покраснев, выпалил: - Большой буду, матрос буду. Морем пойду!
– Ну-ну, валяй, - добродушно улыбнулся Синицын.
– Линьков покушаешь. Чай, не пробовал?
– Не.
– Ну, спробуешь!
– улыбнулся Синицын.
Так Николка завязал знакомство с моряками и стал героем среди своих товарищей.
"Аврора" привезла тревожные известия. Вот-вот должна была вспыхнуть война, и Петропавловск-на-Камчатке мог подвергнуться нападению вражеского
Форсированный многомесячный поход неблагоприятно отразился на здоровье экипажа, но это не помешало морякам немедленно приступить к подготовке обороны.
С приходом фрегата городок оживился и закипел тревожной и энергической деятельностью. Вокруг Петропавловска, на взморье и по холмам, зажелтела земля. Возводили новые и укрепляли старые батареи.
Жители Петропавловска содействовали обороне не только своим трудом и средствами. Восемнадцать человек - чиновники и мещане - записались волонтерами в гарнизонную команду.
По плану обороны "Аврору" поставили так, что она одним бортом могла обстреливать часть Авачинской губы. Орудия другого борта решено было снять для усиления береговых укреплений.
Матросы в серых парусиновых куртках под "Дубинушку" выгружали пушки. Лошадей в Петропавловске было мало, и матросы группами, человек по двадцать, впрягались в пушки и тащили их на батареи.
Старший комендор Синицын благополучно выгрузил на берег свое седьмое орудие и два других. Эти орудия предназначались для третьей батареи, у Красного Яра, на крайнем левом фланге оборонительной линии.
Путь предстоял изрядный, около двух верст. Орудия поставили на катки и потащили вдоль берега. Несколько мальчишек, с Николкой во главе, неотступно следовали за медленно двигающимися орудиями.
Грунт был рыхлый, катки грузли, пушки тащить было тяжело.
Синицын, озабоченный и суровый, хлопотал то у одной, то у другой пушки, распоряжаясь толково и внушительно.
Муравьиное упорство и сноровка матросов брали свое, и, несмотря на все трудности, черные пушки медленно, но верно подвигались вперед.
Николке страшно хотелось возобновить знакомство с матросами, присоединиться к ним и тащить тяжелые орудия, покрикивая: "Эх, взяли! Эх, разом! Раз, два - взяли!" Однако Синицын не обращал на мальчика никакого внимания, и когда Николка, собравшись с духом, сказал своей ломаной скороговоркой: "Дядя, здорово!" - Синицын, бросившийся поддерживать пушку, под которую подкладывали каток, отвечал не глядя, с добродушным пренебрежением:
– Айда, айда отседова, мошкара, без ног останешься!
Катки утопали в песке, пушки вязли, и матросы выбивались из сил. Они остановились перевести дух.
– Идолова дорога!
– шепелявя, сказал Бабенко, вытерев со лба пот и скручивая цигарку.
– С этой дорогой до ночи не управимся.
– Тут кабы доски подкладать...
– Матрос Петров робко глянул на Синицына.
– Да, по доскам бы оно пошло!
– Дозвольте на корабль слетать...
– Это же сколько времени уйдет? Да и не дадут. Доски-то потом пропащие будут. Нет уж, видно, страдать...