Рассказы
Шрифт:
– Я вырастил их на профессорскую зарплату.
– засмеялся он.
– Жили мы немного лучше фолкнеровских бедняков.
– Вы испытывали ненависть к системе?
– Это было так модно, что я выбрал просто пренебрегать, игнорировать её на столько - на сколько мог. Маленькое счастье, которое мне приносила работа, радость от детей - всё это за счёт тех, кто не мог выносить глупость и низость. Это всегда так - знаете ли. Счастье - всегда за счёт других.
– А самопожертвование может стать счастьем?
– спросила Ева с искренностью, от которой Роджеру стало нехорошо.
– В самом изысканном, надо думать.
– ответил профессор.
– Но если бы я посвятил
Во время предыдущих встреч профессор демонстрировал то, что ему казалось здоровой самоиронией. Сейчас он беззастенчиво проповедовал. Его аргументы рухнули бы при малейшем отпоре, но профессор продолжал гнуть своё, подзывая официанта за следующим виски, обращаясь по-английски к своей дочери ради её американского любовника. Старик знал, что может давить на них безнаказанно. Ни Роджер, ни Ева не зададут ему того единственного вопроса, который имел сейчас значение. Этот человек всецело состоял из слов. Если спросить его, предавал ли он и почему, ответом было бы молчание, и он бы исчез - старый болтун и лжец, даже не он, а сама ложь исчезла бы, будь ей брошен вызов. И Ева смотрела на отца с грустным обожанием. И Роджер снова переводил взгляд на старого некающегося осведомителя, который сквозь алкогольный туман наставлял молодёжь на путь истинный.
– А как на счёт дружбы?
– перебил Роджер.
Прерванный на полуслове профессор Новак замолчал, но потом собрался и с ледяной улыбкой ответил:
– Качество дружбы определяет мера вежливости.
Роджер понял это в том смысле, что у старого человека было немного друзей, которых ради своих маленьких радостей он бы не предал. rasskazy.txt
Линкольн. Штат Небраско.
Симптомы болезни Альфтсгеймера возникают вполне безобидно. Сведения, укоренённые в самых глубинах его памяти: адреса, номера телефонов, имена его любящих детей и внуков - внезапно выпадают и уплывают за горизонт доступности.
– Сара.
– произнёс он шопотом, утверждая себя в том, что никогда не забудет имя той, которая с ним рядом вот уже тридцать семь лет.
С двоюродным братом они поездом добрались до маленького городка у польской границы, затем к Дрездену, ещё лежавшему в руинах, через Лейпциг до Гамбурга, оттуда в Копенгаген, потом пароходом через Португалию в Нью Йорк и автобусом в Линкольн-Небраско к дальнему родственнику, уже совсем американцу, который без особой любви, но поставил его на ноги. Он тоже стал американцем. Он ругался, любил и смеялся по-американски. Но язык детства никогда не оставлял его. Всю его взрослую жизнь ему снились сны по-чешски. И эти сны волновали его, потому что в них он был чужим самому себе. Когда начались приступы амнезии, его чешские сны участились, стали ярче и страшней. Он расслышал в них лающую речь нацистов, непонятную до тех пор, пока он не увидел во сне, как три человека в форме вывели из комноты его мать и старшую сестру.
– Сара, - сказал он спящей жене.
– Сара, мне надо съездить туда.
– О-кей, Дарлинг.
– выдохнула она во сне.
Из самолёта авиакомпании "Дельта", на который они сели во Франкфурте, они вышли прямо в июньскую грозу. Был и дождь, и перекаты грома, но это не имело ничего общего с разгулом летних стихий на среднем западе Америки. Стоило выйти в эту погоду детства, как Джери Хен превратился в Иржи Ханзлика. И этот Иржи сказал шофёру:
–
– Первый раз, Джери, я слышу, как ты говоришь по-чешскн.
– сказала Сара.
– Какой красивый язык!
Пейзаж оказался скучней, чем помнилось - каким-то куцым, но вроде бы сохранил свои кроткие оттенки и деликатную геометрию. Однако, яркие рекламы по сторонам шоссе казались из другого мира. Вдруг он забыл, где он. Сжал руку жены, и Сара поняла, что он имеет в виду. При виде рекламы шоколадных батончиков "Марс" с надписями по-чешски, его охватил ужас.
– Стойте!
– крикнул Иржи.
Изумлённый водитель остановил свою "Шкоду" посреди перекрёстка, затем выбрался к обочине.
– Что с тобой, Джери?
– Ма маменька!..Ма сестра!..Я хотел спасти их, но солдаты были с оружием.
– Джери!
– почти выкрикнула Сара.
– Почему ты говоришь со мной по-чешски?
– Ман глад.
– Что?
– Есть хочу. Свинину с тушёной капустой и кнедликами.
– Что это такое?
– Как что?
– Но ты сказал это по-чешски?
– Гамбургер.
– сказал он.
– Хочу гамбургер.
Колёсики чемодана подпрыгивали на мокрых плитках тротуара.
Проснулся он в поту. Это была не его комнота. Он не мог вспомнить, почему рядом лежит эта женщина. Он умылся и оделся. Заглянул в бумажник. Вынул водительские права.
– Всё верно, он был Джери Хен из Линкольна-Небраско.
Очень хотелось есть.
– Не знаете,случайно, где тут можно перехватить гамбургер?
– спросил он у юноши внизу.
– Не разумен.
– Где я могу купить гамбургер?
– На Вацлавской площади есть "МакДональдс". ответил юноша. И он испытал счастье, потому что вспомнил, как однажды бежал через эту самую площадь с одноклассниками Иваном и Идкой. Но потом Иван с родителями переехал куда-то. А Идка...- милая Идка! А на площади два цыгана спросили его по-английски, не хочет ли он разменять деньги.
– Я разменял в аэропорту, спасибо. Не могли бы вы показать мне, где можно купить гамбургер? Я забыл, как называется это место.
Цыгане переглянулись. Человек выглядел как американец, говорил по-чешски, но забыл "МакДональдс". Ему указали на красную вывеску с жёлтой "М". Иржи заказал Бик-Нек, большую порцию жареной картошки и шоколадный коктель. Он старался неособенно думать. Закончив БикНек вернулся к стойке и заказал двойной чиссбургер. Доев всё, что перед ним было, он пал в грусть, потому что надо было начинать думать о других вещах. Он вышел обратно на площадь. Подумал, что освещена она довольно красиво, особенно Национальный музей, на ступенях которого они играли с Идкой. Он подошёл к статуе Вацлава и вспомнил праздник Святого Миколаша, когда Идкин отец и дяди, переодевшись в чёрта, Святого Миколоша и ангела бродили по вечерним улицам с себе подобными троицами и радовали детей. Походы те всегда кончались у этой самой статуи. Захотелось домой. Через двадцать минут он вернулся, постучал, сначала тихо, потом увереннее. Дверь открылась. Перед ним стояла женщина в желтом халате ни мать и ни сестра.
– Вы кто?
– А вам кого надо-то? Напились что ли?
– Я убежал.
– ответил он.
– Я слышал, как они кричали. Этого я вынести не мог и убежал.
Женщина смотрела на него.
– Отец сказал, что теперь буду за главу семьи. Но что я мог? Я спрятался за кресло у окна. Добра ноц. попрощался он и поднялся на следующий этаж, где жила Идка. Он постучал,стал ждать, потом постучал снова, и дверь открылась. Перед ним стояла Идка. Точно, она. Черты лица и даже волосы.
– Кто вы, мистер?