Рассказы
Шрифт:
Она шла напрямик, раздвигая кусты, и вышла точно к разобранной загородке. Опять пролезла через узкий проход среди жердей и опять оцарапалась о сучок. Возле крыльца остановилась, потянула носом и, убедившись, что Ненашева нет дома, толкнула рогами дверь своего сарайчика.
Она так и не оглянулась на меня.
Беготня и волнения дня не прошли даром, у меня опять разболелась голова. Я лег в постель.
Липа забеспокоилась, начала отпаивать меня чаем с малиной. Я не отказывался, чтобы не обижать ее — да и хуже от малины стать не могло,— но попутно проглотил
Я лежал с закрытыми глазами, и головная боль накатывалась на меня волнами, как морской прибой.
Наконец — подействовала малина или порошки, а может, все прошло само по себе,— волны стали накатываться все реже и реже, и я уснул.
Меня разбудил густой мужской голос, я узнал его — к Липе приехал с кордона ее муж. Она что-то сказала ему, вероятно, про меня, так как он стал говорить шепотом. Но и шепот его пробивал тонкую перегородку насквозь, я слышал каждое его слово.
— А я тебе о чем толковал, — гудел он, стуча ложкой по тарелке,— ненашевская коровка давно у меня на примете. Сразу она мне не понравилась, не коровье у нее было поведение...
Наметанный на зверя глаз охотника-лесника раньше всех разглядел странности Машки. Возможно, он меньше других удивился бы, узнав всю, такую, необычную правду о причинах ее «не коровьего поведения».
Я услышал, как стукнули его сапоги, сброшенные возле кровати.
Потом все затихло.
Проснулся я, как будто меня кто-то толкнул.
Как обычно, в окно заглядывала луна, на полу лежал светлый лунный квадратик. Я уловил отдаленные тревожные голоса и глухой непонятный не то рев, не то крик. Он не походил ни на что, слышанное мною; спросонок я не мог сообразить, что это такое.
Хозяева мои тоже проснулись, хлопнула входная дверь. Наконец сонная заторможенность покинула мой мозг, и я тут же вскочил с постели.
Это же кричала Машка!
Я был в пижаме, мне оставалось только надеть ботинки.
Липа в одной рубашке стояла у окна, высунувшись в него по пояс. Лесника не было в комнате. Я выскочил на улицу и увидел его уже бегущего, со старой двустволкой в руках. «Зачем ему ружье?»— подумал я на бегу, потом опять услыхал дикий рев Машки и тяжелые глухие удары, как будто кто-то колотил по забору топором.
Лаяли собаки. Хлопали двери. На улицу выскакивали встревоженные полуодетые люди и бежали вслед за нами и впереди нас.
Окна ненашевского домишка были темны. Ворота дрожали под ударами.
Чья-то светлая фигура поднялась с земли, сделала несколько шатких шагов нам навстречу. Это была Санечка. Я подхватил ее на руки. Она отталкивала меня, показывала в сторону калитки, что-то пыталась сказать. Нервная спазма перехватила ей горло, она не могла произнести слова, а только беззвучно открывала и закрывала рот. Платье ее прилипало к моим рукам — это была кровь.
Я подумал, что это не ее кровь, иначе Санечка не смогла бы выбраться за ограду и захлопнуть калитку.
Машка перестала реветь. За оградой наступила тишина. Я решил, что все закончилось. Люди подошли
О намерении Машки догадался тот же лесник.
— Отойди, Роман! — крикнул он кому-то.— Отойди от калитки, говорю!
Внезапно раздался грохот.
Должно быть, Машка ударила в калитку с разбега.
Обломки досок разлетелись в стороны. Люди кинулись врассыпную. Машка по инерции проскочила через пролом и остановилась на улице.
Освещенная луной, она стояла прямо перед нами, покачивая головой, ошеломленная силой удара. Один рог ее был сломан и висел, по белой морде тянулись темные полосы.
Санечка крикнула хрипло. Вырвалась из моих рук и упала на дорогу.
Машка двинулась на крик.
Я шагнул навстречу, убежденный, что она не бросится на меня. Лесник вскинул двустволку, и остановить его я не успел.
Одновременно с грохотом выстрела голова Машки резко дернулась вбок. Машка еще стояла, но все уже было кончено для нее. Вот колени ее дрогнули, подломились разом, и она рухнула на землю, почти коснувшись мордой моих ног.
Пыль тут же осела. Я наклонился. Глаза Машки медленно гасли.
— Н-н...— хотела она что-то сказать.
И не смогла.
Лесник стрелять умел. Так ведь я же говорил, кажется, что он работал егерем...
Ненашева подняли возле крыльца.
Он уже не дышал.
Как потом показала судебная экспертиза, рог Машки пробил грудную клетку и коснулся сердца. Вероятно, Ненашев даже и не успел понять, что умирает, и умер.
Его занесли в комнату, положили на лежанку, зажгли свет. Смотреть на его лицо было жутко. Кто-то накрыл его белым халатом. Люди приходили и уходили. Женщины, боясь войти в комнату, толпились на крыльце, заглядывая в дверь, ахали. Мой лесник-егерь взял на себя обязанности милиционера, выдворил всех из комнаты и прикрыл дверь.
Я остался.
У меня здесь были еще дела. Я осмотрел комнату, заглянул в шкаф, под кровать, но не увидел того, что искал. Тогда я вышел во двор.
Было светло от луны.
Я обшарил Машкин сарайчик, свет там почему-то не горел, потом вернулся в сени, обыскал все полки, но так ничего и не нашел...
Следователь и судебный медик прилетели на самолете, который сел прямо на луг за поселком.
Мой разговор со следователем был коротким. Дольше всех он расспрашивал Санечку, но разговор этот происходил у нее дома, без посторонних.
Тело Ненашева увезли в город на этом же самолете. Я случайно видел, как это произошло: его принесли к самолету на носилках. Самолет был маленький, четырехместный, и для носилок места не нашлось. Тогда все тот же мой лесник-егерь поднял тело Ненашева и усадил на свободное место, позади пилота, рядом с судебным медиком, который обхватил труп рукой. Так они и улетели.
Машку никто не пожелал разделывать на мясо. Ее закопали на опушке леса.
На другой день я поднялся раньше, чем обычно. Липы дома не было, мой завтрак стоял на столе, покрытый полотенцем; пока мне было не до него.