Рассказы
Шрифт:
Слезы, как со сто любовниц, глотку сдавили. Плачь, Леха. Упал он мордой в мох и захрипел, зубами вцепился в зеленую шкуру. Не, бля буду, человек не из костей сделан, а из чугуниги: сломались бы кости, если их так выворачивать.
Зазвенело все вокруг, как на елке в детсаду, когда детишки с колокольчиками, как черти вокруг елки носяться. Леха чувствует – кто-то рядом прошел, еще, еще и еще. Рожу изо мха вырвал и видит – женщина спиной к нему в лес уходит и за ней трое пацанят, босые, в длинных, до колен, рубахах, как встарь ходили. Последний, Лет трех, обернулся, рот до ушей, орет : «Папка!». У Лехи крыша
Стоял Леха, как баран, глядел вглубь леса. Солнце затылок припекало, все выше ползло светило золотое и не было ему дела, ни до Лехи, ни до того, как он в одной калоше и с ружьем домой пойдет – ведь люди уже проснулись. В горле сухо. Отошел в низинку, даванул ногой мох – вода выступила. Из пригоршни напился и пошел за ружьем. Оно там же и лежало, как пьяная баба, ремень змейкой развихрив. Взял он ружбайку, нажал крючок, переломил, патрон достал и ……жопа. Патрон-то стрельнутый и пороховым дымком еще ноздри щекотит.
Ночной десант
Ленинград, 1991 г.
Дорогому Юрию Ивановичу
Посвящаю
Самолет, покачивая крыльями, медленно полз сквозь облака. Под крылом, как гвозди на постели йога, торчали острыми макушками могучие елки. "Елки-палки", - мурлыкал про себя майор Пронин, набивая патронами диск ППШ. Изредка выглядывал в иллюминатор на ночной лес, стараясь узнать местность… Напротив, обнявшись, дремали ребята из 3-го отдела – радист Паша и военврач Степаныч.
"Притомились, салаги", - думал Пронин, по-отечески взирая на этих совсем еще юных разведчиков из своего отряда. До прилета в заданный квадрат оставалось пять минут. Егор Иваныч достал из планшета пакет с секретным заданием, сломал печати и достал лист бумаги. Мгновение повертел его в руках, порвал на мелкие части и выбросил в открытую дверь самолета. За шумом моторов не было слышно, как он материт этих русских папуасов из отдела задания, которые вместо секретных инструкций засунули листовку с прошлогоднего субботника. Что нужно делать Пронин и так знал.
– Вставай, сынки, прилетели!
Он толкнул Пашу со Степанычем, те спросонья похватав мешки со снаряжением, попрыгали в темноту бескрайнего леса.
"Вот это выучка!
– присвистнул Егор Иваныч – Не долетели ведь 15 километров, ну да черт с ними, пацаны молодые, к утру доберутся в назначенное место."
Просчитав до 150, он помахал пилоту и шагнул туда, где его ждали страшные опасности, подвиги и всеобщая любовь и признание советских трудящихся.
Утонув по пояс в снегу, Егор Иваныч с трудом освободился от ремней, подтянул парашют и закопал его в снег. Достал
Часов в 10 утра прибежал Паша на лыжах, без рюкзака и с отмороженными ушами. Скривив рот в бодрой разведческой улыбке, он доложил, что вещи и Степаныч брошены на пол-дороги и что он в гробу видел советскую власть с ее краснознаменной, орденоносной разведкой.
Егор Иваныч приказал Паше сдать документы и застрелиться. Паша сдал документы и застрелился.
Майор Пронин припорошил тело Паши снежком, достал из мешка еще одну фанерную звезду, химическим карандашом написал на ней "Павлик Жаров, герой-комсомолец" и прибил гвоздиками к сосне.
По пашиным следам он обнаружил брошенные вещи, кучу пустых консервных банок, окурки с остатками наркотика и спящего, в трусах и майке, на снегу Степаныча. Во сне тот бормотал "Ништяк", "Пурга". Степаныч помнил все пароли. Егор Иваныч достал из кармана бумажку, поджег ее и сунул Степанычу в трусы. Степаныч открыл глаза и заплакал.
Он что-то плел про бабку, которая умерла и про блины. Через каждые десять слов он, заикаясь, лепетал: "Да не в этом дело, товарищ майор."
Пронин решил собрать дровишек и согреть чай. Пока он обламывал с ближайших деревьев сухие ветки, Степаныч повесился на капроновой веревке от вещмешка.
Егор Иваныч остался один. Падал легкий снежок, в кронах деревьев, по снежным шапкам, кувыркался шальной декабрьский ветер. Серые тучи ползли с востока, предвещая к ночи крутую пургу.
Пронин вывел из строя брошенное оборудование, взял необходимый провиант, определил по компасу направление и побежал на лыжах по нетронутому снегу, петляя между елками.
Игара
Сидел Игара 5 лет, от этого всего – лишь смутные воспоминания о житухе зоновской, беспокойной, да масса наколок. Приняв стакан на грудь, он оголял свой торс и приставал к народу, сидящему за столом.
– А ты знаешь, браток, каково на нарах – зимой под одной фуфаечкой? Да я всю жизнь не забуду….
Женщины, и в особенности девушки молоденькие, очень его жалели, а Игаре-бесу это как масло в лампаду. Тут он криком предсмертным исходился, бил себя кулаками по худой ребристой груди и делал вид, что хочет, тупой стороной ножа, вскрыть себе вены.
Обычно такие концерты кончались одинаково, как в хорошо отрепетированном шоу. Приходил его старший брат Шурка – клац в ухо Игарке, выльет на головуему ковшик водицы холодной, закутает в тулупчик и оттащит в баньку – отлеживаться.
Пил бы вот так Игарка да буянил, но вот токмо приспичило ему жениться. А что, Игарка хоть хмырь и паленый,да все ж было в нем что-то привлекательное. Ну дак вот, суббота подошла. Выпросил он у брательника брюки - клеш, зеленого цвета, одел тельняшку новую, да сверху спортивную курточку шерстяную. Зачесал свой чуб набок, обрызгал щедро себя «Шипром» и двинул к клубу. Танцы в деревне – это что-то сродни подпольной попойке с разборками, выламыванием штафетника и плюс попсовая музыка, вчера только с телека записанная. Куражится народ, гуляет, а чего народу-то нужно? Малость самую.