Рассказы
Шрифт:
Пошатываясь, Джок направился к дому.
— Еду! — сказал Чарльз.
Он крикнул туземцам, чтобы они поймали лошадей и запрягли их в тележку Пита. Через минуту он уже сбросил с себя белую шелковую рубашку и фланелевые брюки, надетые по случаю рождества, и натянул комбинезон. Затем пошел в кладовую и взял запас муки, сахара, масла, бекона и несколько банок джема.
Туземцы подвели упряжку к веранде, Чарльз сложил в тележку продовольствие и помог работникам покрепче привязать Пита к сиденью ремнями из сыромятной кожи.
Лошади не стояли на месте, и, глядя, как они бились в упряжке, вставали на дыбы и кидались из стороны в сторону, Чарльз забеспокоился —
В ужасе Пит кричал, что его преследуют белые собаки, они бросаются на него из темноты и вот-вот растерзают. Он пытался выскочить из повозки.
— Быстрее, быстрее, Чарли! — вопил он. — За нами гонятся дикие собаки… белые, большие… как волки. Они разорвут нас на куски. Берегись, вот они! А-а!
Озаренный лунным светом кустарник проносился мимо, безумный крик Пита, от которого кровь стыла в жилах, эхом звенел в тишине, и тогда самому Чарльзу почудились в темноте злобные светящиеся глаза. Он оглянулся назад: то ли это деревья отбрасывали на дорогу причудливые, неверные тени, то ли в самом деле за повозкой мчались с разинутыми пастями призрачные собаки?
Под сиденьем лежала бутылка виски. Чарльз спрятал ее туда на случай, если Пит станет совсем уж невыносим. Он дал верзиле-шведу хлебнуть из нее и быстрее погнал лошадей.
До Мьюрри было еще далеко, когда лошади начали выдыхаться. Чарльз пытался приободрить их криками и громким пением и изо всех сил стегал их по спинам. Ни ветерка, ни облачка — ночь была по-прежнему душной и неподвижной, ни единая тень не набегала на серебристую гладь неба, хотя звезды то гасли, то вспыхивали, словно в небесах шла какая-то неведомая исполинская работа.
Трудно было поверить, что эта тихая ночь таила в себе надвигающуюся опасность. И все же, видимо, это было так. Чарльз помнил об этом и еще быстрее гнал лошадей через кустарник, как будто судьба Иенды, все ее благосостояние зависело только от него одного.
Когда они наконец добрались до Мьюрри, Чарльз перетащил Пита в хижину, распряг и пустил пастись лошадей, оставив себе одну. Табун, пришедший на водопой к колодцу, все еще пасся на берегу сухого ручья. Чарльз загнал в загон нескольких лошадей, бросил седло на спину кобыле, на которой он обычно ездил, и свистнул овчарке, подаренной ему Джоком. Мохнатая, с жесткой шерстью, она не отличалась чистотой породы. Джок прозвал ее «Страх Господний».
— Взглянешь на нее, тошно станет, — говорил Джок, — зато лучшего сторожевого пса на всем Северо-Западе не найти.
Луна освещала равнину слабым светом. Чарльз пустил лошадь галопом, прислушиваясь к чуть слышному издалека блеянию овец. Оно было каким-то беспокойным. Может, овцы тоже чувствовали приближение бури, как и старая туземка?
Чудится ли ему это, спрашивал себя Чарльз, или он действительно слышит сквозь стук копыт где-то далеко-далеко за этой огромной
Чарльз пришпорил лошадь. Он скакал к самому отдаленному островку на сухом песчаном русле реки. Овцы сбились в кучу в темном кустарнике, и он перегнал их на берег, а оттуда на склон северной гряды.
Неясный шум вдали все нарастал, становился все более грозным. Да, старая Мэтти была права — река выйдет из берегов. Собака, как и овцы, чуяла опасность. Она молнией носилась вокруг стада, гнала маток с ягнятами на высокий берег, а оттуда на склон гряды.
Чарльз перегнал на берег овец с шести островков. Оставались еще два, когда первые струйки воды побежали по сухому руслу. Не прошло и полчаса, как вода дошла Чарльзу до колен, полилась в сапоги и стала подниматься выше. Теперь островки начало затоплять. Чарльз погнал овец в воду. Течением уносило ягнят, матки плыли за ними. Чарльз соскочил с лошади, привязал поводья к эвкалипту на берегу и бросился спасать тонущих ягнят.
Он хватал ягнят и выбрасывал их на берег, потом сгреб в охапку трех или четырех ягнят, оставшихся на островке, и перенес их через поток. Матки жалобно блеяли. Чарльз охрип от крика, подгоняя отставших к стаду, уже устремившемуся к холмам. Страх Господний с неистовым лаем носился вокруг.
Спасать животных таким образом было просто безумием, но Чарльз все перетаскивал ягнят с островков на берег, пока ноги совсем не перестали его слушаться и он уже не мог сделать больше ни шагу в бурлящем темном потоке. Он стоял по пояс в воде, не выпуская из рук матки с ягненком, когда где-то вверху по течению река, видимо, прорвала естественную запруду и стеной обрушилась на него. Чарльз видел, как лошадь его в страхе оборвала поводья и пустилась прочь по равнине. В этот момент пенящаяся темная масса сбила Чарльза с ног и понесла за собой.
Оказавшись рядом с одним из островков, Чарльз ухватился за нависшие над руслом ветви дерева, подтянулся на руках и с трудом выбрался из воды. Он влез на дерево и уселся верхом на сук. Силы его иссякли, голова кружилась, но он испытывал радостное возбуждение при мысли, что ему все-таки удалось спастись.
Звезды побледнели. Близился рассвет. Со своего сука на вершине дерева он мог разглядеть овец, движущихся по равнине к Красному кряжу — неровной гряде вулканического происхождения. Сквозь рев реки до него изредка доносился лай Страха и еле слышное блеяние овец.
Когда наконец рассвело, берег отодвинулся еще дальше. Чарльз и раньше с трудом проплывал лишь несколько метров, и теперь он знал, что не сможет побороть бешеный поток желтой воды, несущий трупы овец, сучья и вырванные с корнем деревья. Он вспомнил о Джоке и туземцах: сумели они вовремя добраться до пастбищ и угнать баранов? Иенда сильно пострадает от наводнения, но все же ему удалось спасти большую часть стада с островов. Чарльз с гордостью думал об этом.
А вода в реке все продолжала подниматься, она кипела и пенилась в каких-нибудь двух метрах от сука, на котором устроился Чарльз. Дерево сотрясалось под напором воды, подмывающей его корни. Неужели оно не выдержит и рухнет, а вместе с ним рухнет в пучину и он? — с ужасом думал Чарльз. День уже клонился к закату, и теперь он подсчитывал, как долго сможет еще продержаться на этом суку под лучами палящего солнца, совсем обессиленный от жажды.