Рассказы
Шрифт:
Кроме Серафимы Павловны, у Веры Петровны в библиотеке была и другая помощница — Людмила Яковлевна. Слушай рассуждения Серафимы Павловны о любви, Людмила Яковлевна презрительно говорила:
— Что она в этом смыслит! Да ведь ее за всю жизнь никто ни разу даже не поцеловал.
Людмила Яковлевна была значительно старше и Серафимы Павловны и Веры Петровны — ей шел уже сорок первый год. По лицу ей можно было дать еще больше — длинное костистое лицо ее с крупным острым носом было землистого цвета и все в мешочках.
— Лица у меня уже нет, — вздыхала она, проходя мимо зеркала в прихожей.
В лицо свое она не верила, но зато гордилась фигурой.
— Девушка!
В обеденный перерыв она не ходила со всеми в столовую, а съедала два тоненьких бутербродика. Она берегла свою талию и возмущалась толстухой Серафимой Павловной, у которой талии не было и в помине.
— Подумайте, сколько она ест! — восклицала Людмила Яковлевна. — Читает и ест, ест и читает. Не мудрено, что она всходит, как на дрожжах!
Серафима Павловна действительно очень любила поесть. За обедом она съедала две тарелки супа, две порции второго, а потом пила чай с пирожными. Но до обеда ей всегда было трудно дотерпеть, и она приносила с собой из дому большие булки, разрезанные вдоль и густо намазанные маслом; читая, она держала булку в пухлой маленькой руке и отрывала от нее куски крепкими белыми зубками. Людмила Яковлевна, отправляясь в прихожую покурить и проходя мимо Серафимы Павловны, говорила с негодованием:
— Обжора! Гаргантюа!
Слово «Гаргантюа» она произносила совсем не по-русски, с замечательным французским выговором. Людмила Яковлевна свободно читала и говорила по-французски и вообще была очень образованная женщина. Вера Петровна уважала ее познания, дорожила ее работой в библиотеке.
Людмила Яковлевна всегда была в курсе литературных новинок и всегда могла дать правильный совет, какую книгу необходимо приобрести для библиотеки. Она устраивала в цехах замечательные книжные выставки в дни юбилеев и больших общественных событии, она организовывала в библиотеке публичные обсуждения наиболее популярных книг и выступала на этих обсуждениях с докладами. Но рассуждения Людмилы Яковлевны о любви были Вере Петровне еще неприятнее, чем восторженные рассуждения Серафимы Павловны.
Людмила Яковлевна не верила в любовь; не верила, что бывает верность, счастье, преданность до гроба. Когда при ней рассказывали о любви что-нибудь трогательное или возвышенное, она презрительно морщилась и смеялась. О себе она говорила, как о женщине чрезвычайно многоопытной, все уже испытавшей и убедившейся, что все это, по правде говоря, одно свинство. Поэтому от любви ничего хорошего не надо ждать, а просто брать то, что подвернется, так как жизнь коротка. Она часто намекала на какие-то свои романы и приключения — туманно, но многозначительно. Если после работы она сразу уходила из библиотеки, она говорила:
— Мужчину нельзя заставлять ждать.
Если же после работы она немного задерживалась в библиотеке, то утверждала как раз обратное:
— Ничего, мужчину полезно заставить подождать. Несмотря на свое утверждение, что лица у нее уже нет, она его усердно обрабатывала. Темные свои волосы она подкрашивала, чтобы скрыть седину, губы намазывала ярко, чтобы щеки казались посветлей, лица никогда не мыла водой, — вода сушит кожу, — а втирала в него разные кремы. Эти кремы готовила она сама по каким-то таинственным рецептам, и некоторые работницы тихонько выпрашивали у нее эти рецепты. Все это она называла: делать лицо.
— Мне, чтобы
Неясные намеки Людмилы Яковлевны на свою многоопытность ужасали добрую Серафиму Павловну. Серафима Павловна всегда верила всему, что ей говорили, и не сомневалась в том, что Людмила Яковлевна говорит правду. А Вера Петровна сомневалась. На намазанном землистом лице Людмилы Яковлевны были яркие красивые глаза — темно-карие, казавшиеся в сумерках почти черными. И, глядя в эти умные печальные глаза, Вера Петровна угадывала в них женское неудачничество и одиночество.
Была у Веры Петровны еще одна подчиненная, Клавдия Ивановна, уборщица и сторожиха. Она приближалась к пятидесяти годам, но, несмотря на полноту, была еще очень крепка здоровьем и раз в неделю мыла в библиотеке полы. Она гордилась тем, что работает в библиотеке, а не где-нибудь, и уважала книги, хотя никогда ничего не читала. Ей было приятно, что она служит с такими высокообразованными женщинами, как Серафима Павловна, Людмила Яковлевна и особенно Вера Петровна. Когда они начинали говорить между собой о чем-нибудь книжном, ученом, Клавдия Ивановна замолкала и на лице ее появлялось торжественное выражение. Клавдия Ивановна уважала своих библиотекарш и гордилась ими и все же чувствовала себя — по особому женскому счету — выше их. Она была замужем.
Муж Клавдии Ивановны работал тут же, на фабрике, истопником. Зимой он сидел в кочегарке, у котлов, а с наступлением весны все чаще появлялся перед фабричными воротами, и сквозь открытую форточку библиотечного окна слышно было, как он кричал грузовикам, задом вползавшим в ворота:
— Левей! Правей! Хорош! Хорош!
Когда в библиотеке нужно было передвинуть что-нибудь тяжелое, навесить дверь, сорвавшуюся с петель, заменить прогнувшуюся половицу, открыть неоткрывающийся ящик, починить кран, Клавдия Ивановна вызывала мужа. Он являлся — лысеющий, грузный, пахнущий табаком и кочегаркой, с квадратиками морщин на коричневой шее, с добрым и робким лицом; он очень робел в библиотеке, осторожно обходил углы столов, говорил вполголоса, ступал на носки. Со всеми он был старательно вежлив и особенно почтителен и робок с Верой Петровной. Робел он и перед женой, и Клавдии Ивановне доставляло явное удовольствие командовать им в присутствии всех и показывать, как он ее слушается: Федор, поди сюда, Федор, не стучи, Федор, вытри ноги, Федор, подай веник! Он привычно подчинялся ее окрикам, но когда он рассуждал о чем-нибудь с Верой Петровной — о погоде, об отопительной системе, о протекании крыш, о сжигании угольной пыли, о вставлении стекол, — видно было, что Клавдия Ивановна вполне признает его умственное превосходство.
Слушая, она молча стояла за его спиной, и на лице ее всегда отражалось выражение его лица.
По вечерам, в сумерках, когда кончалась смена, на улице перед фабрикой появлялись влюбленные парни. Надвинув кепки на лоб, они поодиночке останавливались у тополей, стараясь не слишком попадаться друг другу на глаза. Фабрика уже сияла всеми окнами, как большая яркая брошь; там, за окошками, в белом свете люминесцентных ламп, таинственно двигались тени, мелькали обнаженные женские руки. Влюбленные тихо жались каждый к своему тополю и ждали, когда из ворот хлынет толпа женщин. К этому времени Серафима Павловна, Людмила Яковлевна и Клавдия Ивановна сходились у библиотечного окна. Они смотрели, как молодые работницы, выходя, замирала в воротах, озирались и вдруг бежали наискосок через улицу к одному из тополей.