Рассказы
Шрифт:
Он тоже был потрясен случившимся. Но не растерян. Ему, к ее удивлению, все представлялось ясно и просто. В голосе его появилось то, чего никогда не было прежде, — уверенность. И эта уверенность досаждала ей.
— Мы с тобой поженимся, — говорил он. — Да я и ты уже и сейчас — муж и жена.
«Он говорит мне «ты»! — подумала Вера Петровна. — Он убежден, что это его право… И я теперь не смею запретить ему…»
Еще больше ее покоробило, когда он заговорил о ее дочке:
—
«Откуда он знает, что будет любить ее? — думала Вера Петровна. — Ведь он никогда ее не видел…»
— Тебе легче будет, вот увидишь, — продолжал он. — Мне бы только выдержать, а там я перейду на заочный и буду работать. Я тебя в обиду не дам…
Он повернулся к ней и сказал тихо, в самое ухо:
— Маленькая!
Она села и старательно натянула подол юбки на коленки.
— Не надо… — мягко попросила она.
— Что — не надо?
— Не надо сейчас разговаривать…
Он заметил, как дрожит ее голос, робко и удивленно взглянул на нее и замолк.
Ливня уже не было. По пустынному мокрому парку, где все уже блестело в ожидании солнца, Вера Петровна побежала в библиотеку.
Вбежав, она наткнулась на Людмилу Яковлевну, которая, как обычно, стояла в прихожей и курила.
Вера Петровна быстро проскочила мимо и прошла к своему письменному столу, за стеллажи. Она была в полном смятении. Что делать? Как поступить?
Они предельно сблизились, но все осталось по-прежнему: Вера Петровна по-прежнему была старше его на четыре с лишним года, у нее по-прежнему была дочка и мать. Все, что так жестоко, прямо, отчетливо предсказала Вере Петровне Клавдия Ивановна, осталось. «Неправильно», — сказала Клавдия Ивановна, и Вера Петровна сама понимала, что неправильно. Но как же теперь расстаться, если она так любит его? Да ведь это уже и не просто любовь — она сроднилась с ним, она чувствует его неотделимой частью себя самой, вот как свою руку или ногу…
— Серафима сегодня не придет, у нее ангина, — услышала она из-за стеллажей голос Людмилы Яковлевны. — Знаю я эти ангины в середине лета. Опять объелась чем-нибудь.
Вера Петровна сообразила, что в библиотеке, кроме нее и Людмилы Яковлевны, никого нет. И в своем несчастье она вдруг потянулась к Людмиле Яковлевне. Ведь Людмила Яковлевна не Клавдия Ивановна: та — простая душа, прожившая правильную жизнь и не требующая от жизни ничего, кроме правильности. А Людмила Яковлевна — образованная опытная женщина, знающая, что жизнь не проста и не прямолинейна. Что, если попросить у Людмилы Яковлевны совета, ответа?..
— Людмила Яковлевна!.. — позвала Вера Петровна.
— Сейчас, — ответила Людмила Яковлевна спокойным, обычным,
Услышав этот служебный голос, Вера Петровна сразу раскаялась, что позвала ее. Нет, ей никто не может помочь… Она одна, одна… И вдруг почувствовала, что слезы ползут по ее лицу к подбородку. Уже слышно было, как шуршит шелковое платье Людмилы Яковлевны. Чтобы Людмила Яковлевна не увидела слез, Вера Петровна вскочила и уткнулась лицом в книжную полку.
— Что с вами, дорогая моя? — воскликнула Людмила Яковлевна совсем другим, ласковым голосом.
От этих ласковых слов плечи Веры Петровны вздрогнули, и слезы покатились еще сильнее. Людмила Яковлевна положила ей на голову свою крупную руку с холодными кольцами на длинных пальцах. Вера Петровна вытерла слезы и повернулась. Людмила Яковлевна была гораздо выше ее ростом; глядя снизу вверх с надеждой и благодарностью ей в лицо, Вера Петровна видела узкие темные ноздри, топкую желтоватую шею в складках, щеки в мешочках и прищуренные, темные, красивые глаза.
— Не надо плакать, — сказала Людмила Яковлевна, проведя ладонью по щеке Веры Петровны. — Радоваться надо, а не плакать. Вам выпала на долю удача, — хватайте ее!
— Я совсем измучилась, — сказала Вера Петровна, смущенная своими слезами и наконец-то совладав с ними. — Не знаю я, что мне делать. Я все думаю, думаю…
— Зачем думать? О чем? — воскликнула Людмила Яковлевна. — Тут хватать надо, а не думать. Не прозевать!
— Я старше его, — сказала Вера Петровна.
— Тем лучше! — возразила Людмила Яковлевна. — Пока это ваше преимущество.
— Но ведь он бросит меня…
— Разумеется, бросит, — согласилась Людмила Яковлевна. — Ведь вы не единственная женщина на свете. И не самая прекрасная из всех. И стареть вы начнете гораздо раньше его.
Эти беспощадные слова она произнесла так убежденно, спокойно и просто, что Вера Петровна посмотрела на нее с ужасом.
— Глупенькая! — воскликнула Людмила Яковлевна. — Зачем огорчаться? Надо брать то, что само идет в руки. Ведь все так быстро проходит. Если бы люди знали, как все быстро проходит!..
Складочка появилась у Веры Петровны между бровей.
— Может быть, я и очень глупая, — сказала она отчужденно. — Но ведь я говорю про любовь. Про настоящую.
Людмила Яковлевна рассмеялась.
— Настоящая любовь, ненастоящая любовь! — воскликнула она. — Ну, совсем как наша Серафима. А сама толста, как бочка, и понравиться может разве что людоеду. Настоящая, ненастоящая!.. — повторила она с искренним негодованием. — Пока будете разбираться, жизнь пройдет. Да если бы я на вашем месте!.. Да если бы мне такая удача!..