Ратник
Шрифт:
Перун — бог воинов удалой!
Припев вместе с Андреем нескладным хором произнесли все воины. Они его уже знали. Пафнутий же до последней строчки не дожил. Он даже до припева не дожил. Последний раз нервно вздохнул, булькая кровью в легких, и затих.
Андрей замолчал, не став продолжать песню. Аккуратно закрыл погибшему воину глаза и начал читать отходную молитву. Христианскую. И помещики, неоднократно слышавшие ее, кое-как участвовали, продолжая обеспечивать многоголосый хор.
После чего тело павшего
С доспехами, кстати, вышла небольшая загвоздка.
— Снять бы надо, — произнес Акакий. — Зачем их закапывать?
— Как зачем?
— Так… ценность же.
— У него есть сын?
— Нет.
— Дочь?
— Бездетный он. Жена родами взмерла на первенце, вместе с малышом.
— В стародавние времена воинов, павших в бою или от ран, хоронили с оружием и в доспехах, дабы и на небесах они предстали не абы кем, а воинами. Так что, думаю, мы не обнищаем, если окажем ему такую честь.
Все промолчали.
Кольчуга, шлем, сабля и копье, которые Андрей решил закопать вместе с Пафнутием, стоили денег. Не рубль и не два. Но возражать против этого довода не стали. Для их, по сути, насквозь языческого мировоззрения с легким налетом христианства, эти доводы были достаточно логичны и правильны.
После чего все сели на коней и отправились не за убежавшими воинами, а за их импровизированным вьючным обозом. Никуда не спеша. Чтобы лошадей не мучать. Ведь без запасов еды и заводных коней те воины не шибко и опасны.
Само собой, выставив большой тыловой дозор из четырех поместных дворян в кольчугах. А между ним и идущих в голове «ламеллярных» всадниках расположились заводные и вьючные кони с кошевыми слугами.
Раненым, конечно же, оказали помощь. Промыли соленой, кипяченой водой открытые ранения. И добро их перевязали. Благо, что все необходимое для таких действий Андрей заготовил еще в вотчине. И даже тщательно прокипяченные бинты расфасовал по берестяным туескам, покрытых изнутри тонким слоем воска и, воском же, запечатанным…
— Рад тебя видеть сестрица, — произнес Даниил Романович Захарьин-Юрьев, вставая при виде царицы.
— Сядь, — устало махнула она рукой.
— Мне сказали, дело у тебя есть?
— Слышал про Всеслава?
— Про самозванца, который себя величает Всеславом?
— Он-то себя так как раз не величает. Его толпа так зовет.
— Что в лоб, что по лбу.
— Не скажи…
— Так зачем ты меня позвала?
— Я хочу знать, что он задумал. Понимаешь?
— Зачем? Не понимаю, чего Государь медлит. Взять паренька под белы рученьки, да на дыбу подвесить. Поспрошать, кто воду мутит. А потом голову с плеч.
— Ты думаешь наши враги этим не воспользуются? Или ты мнишь, что воду мутят они просто так? Седмицы не минет, как толпа, подначиваемая ими, ворвется в кремль.
— Так зачем ему
— Наивный… — покачала она головой. Немного помолчала и пересказала, что узнала от мужа про юродивого и его сон. — Понимаешь? Все зашло уже слишком далеко. Да и за что его брать? Он честно службу служит. И в измене не уличен.
— Ясно, — нахмурился Даниил Романович. — А от меня что тебе надо?
— Я хочу, чтобы ты своим глазом глянул на него. Если случится так, то и пообщался. Ты в людях хорошо разбираешься. Вот и посмотри — враг он нам али друг. Да и вообще — что за человек.
— Пристало ли мне бегать за каким-то там дворянишкой?
— Испроси у мужа моего право посетить Тулу, да посмотреть, что там творится. Он не откажет. Последнее время Тула стала слишком много новостей приносить. И не всегда приятных. Иной раз едва ли не больше, чем стольный град наш.
— Слышал я, что муж твой желает отправить меня с войском усмирять земли вокруг Казани.
— Успеется.
— Что значит успеется? — насупился Даниил Романович.
— Ты и сам знаешь, чем все едва не закончилось по прошлому году.
— Знаю. И что с того?
— Андрея ныне толпа именует не иначе, как князь Всеслав, называя древним богатырем и защитником земли русской. Так это или нет — уже не важно. Толпе пришлась по вкусу эта сказка. И она от нее так просто не откажется. А потому, в случае беды какой, слово Андрея вес будет иметь. Особенно промеж поместных дворян. О его делах и на Москве уже слышали и одобряют. Простые дворяне одобряют почитай поголовно, а старшины — частью. Деньги деньгами, и вопросы у них есть, но его рвение не пускать татар за Оку к их поместьям разделяют всецело. Вот я и хочу понять — за нас он стоит, али против. Сгубить его можно, но беды, которые на нас после этого обрушатся, вельми печальны. Так что, нужно думать, как без этого обойтись.
— Все настолько печально, что ты думаешь о признании его официальном?
— Я думаю, что супруга моего устроит то положение, что есть сейчас. Закрыть глаза на молву проще и легче, чем пытаться спорить с толпой.
— Ну ты смотри. Мню, такие игры могут закончится очень плохо. Он закроет глаза, а другие нет. Так и до признания церковью может дойти. Да и с чего ты взяла, что ему есть дело до Государя, тебя и нас? Поместные дворяне, насколько я ведаю, живут своей довольно скудной жизнью и заботы у них совсем иные. Малые. Местные.
— Он подарил мужу грамотку, написанную его рукой, в которой описал как бороться с ядами. Не всеми. Но про мышьяк и ртуть много неведомого поведал. Я проверила. Все так и есть. Мы условились с мужем о том не болтать. Но ты мой брат и ты не меньше меня заинтересован в том, чтобы я оставалась живой и при муже здравствующем. Так что, прошу — никому о той грамотке ни говорить. Однако тебе, чтобы ты понимал, я сказала. Сам видишь — все не так просто, как тебе кажется.
— Занятно… — задумчиво произнес Даниил Романович.