Ратник
Шрифт:
Будучи о триконь, они могли себе позволить такие манипуляции. Потому что, пересев на заводных дважды, отряду удалось в очень сжатые сроки пересечь поле и уйти дальше, снова скрывшись в условно неизвестном направлении. Раньше, чем татары, нарвавшиеся на «чеснок», смогли преодолеть «минное поле» и разглядеть куда они ушли. Понятно, что «куда-то туда». Но куда конкретно? Ведь с поля имелось пара выходов, окромя того с которого они всей гурьбой ввалились. Кошевые же с вьючными лошадьми отошли еще раньше, чтобы не сковывать отряд своей неповоротливостью…
Время
Ахмет мерно покачивался в седле своего мерина. Смотрел по сторонам, видя привычные пейзажи. И невольно ежился от весьма неприятных воспоминаний.
Он зарекался ходить в Тульские земли. Но обстоятельства оказались выше него. И отказаться он не мог. После обмена он возвращался домой через степь. Где немного задержался. Тогда-то и пришли известия о том, что кто-то из поместных хулиганит.
Как услышал о вое волков, так и побледнел он тогда.
Это не осталось незамеченным. И… в общем, как человека, знавшего Андрея, его не могли уже отпустить домой. В конце концов, если не получится поймать этого буйного вотчинника в поле, через Ахмета можно будет найти его дом с женой и людьми.
Парень зацепил интересы кого-то из уважаемых людей. И тот был готов платить. Хорошо платить. И сурово карать тех, кто проявит к нему неуважение в этом благородном деле.
Так что, Ахмету пришлось идти. Скрепя сердце.
И если окружающие радовались такому приобретению, то он чувствовал себя смертником. И чем больше узнавал о проказах Андрея, тем больше хотел «сдернуть» куда-нибудь. Тихонько. А потом заявить, что лошадь чего-то испугалась, понесла и он заблудился в этих «проклятых лесах». Но, то ли это желание ощущали остальные, то ли звезды нужным образом не сходились, но ему никак не удавалось выбрать удачным момент для бегства. Он все время находился на глазах у кого-то…
Из-за чего отчаивался все больше и больше…
В Тулу весело и шумно ввалилась труппа бродячих скоморохов. Их отец Себастьян специально перехватил и направил в нужный город. Заплатив вперед. Да, бедный. Но ему требовался фон. Яркий и шумный, чтобы на него не обратили особого внимания.
По сему, подождав, пока скоморохи вошли в город, собрав толпу всякого рода зевак, туда же направился и он. Чтобы в толпе немного потолкаться. Послушать. Посмотреть. Даже решить, как поступать дальше. Однако не доходя до толпы, он почувствовал чей-то пристальный взгляд. Оглянулся. Так и есть. Вон — местный священник стоит и приглядывается к нему.
Мягко тому улыбнувшись, он сделал то, что не сделал бы никто, боящийся разоблачения. Отец Себастьян направился прямиком к этому священнику.
— Доброго тебе дня добрый человек, — с легким акцентом произнес отец Себастьян.
— И тебе доброго дня. Ты, я вижу не местный.
— О да, — подпустив
— Лях? — поинтересовался отец Афанасий, ориентируясь на акцент.
— Та не, — устало махнул он рукой. — Но пожил в коронных землях. Ивашкой звать. Сыном Агафона.
— А чего тут делаешь?
— Я травник. Дома мне житья не дали. Эти паписты обвинили меня во всех грехах смертных и чуть не сожгли. Едва убег. Нигде в земля Жигимонта покоя не давали. Вот — ищу лучшей доли в землях Иоанна Васильевича.
— Далеко же ты забрел. Чай Смоленск поближе будет. А Москва сытнее.
— Если бы, — горестно махнул рукой Кристоф. — В Смоленске мне места не нашлось. Там своих травников вдоволь. А на Москву идти боязно.
— Чего же?
— Так Москва же! Стольный град! Там, чай всяких мастеров много.
— И то верно. А сюда чего пришел? — повел бровью отец Афанасий. — Мест много. Отчего в наши беспокойные края забрел?
— Так набег на вас, я слышал был. Татары озоровали. Вот я и подумал, что может сгожусь.
— Травник значит?
— Травник.
— А где твои травы?
— Так вот, — указал он на меренца с вьючными сумками. — Остальное тут найду.
— Христианин?
— Истинно так, — с почтением ответил Иван и вполне себе правильно перекрестился. По православному обычаю. Он был католиком, но ради дела мог переступить через свои убеждения. Посему не только перекрестился должным образом, но и прочел Символ Веры. Опять-таки православный, который лишь в одном слове отличался от католического. И отец Афанасий, услышав это с некоторым облегчением вздохнул.
— Травник, да еще христианин — дело хорошее, — подобрев произнес он. — Остановиться можешь у меня. Дом просторный. Живу я один. Так что не стеснишь.
Иван от этого предложения внутренне содрогнулся, но внешне вида не подал. И даже напротив, напустив на себя максимально искреннюю радость, стал отца Афанасия благодарить.
«Вот я вляпался. — пронеслось у него в голове. — Хотя, если подумать, может быть это и к лучшему…»
Козьма, бывший главарь банды, погоревшей на деле Андрея, зашел в кабак на окраине полоцкого посада. С парочкой своих подручных. И усевшись в дальний угол, заказав еды с выпивкой[3], стал слушать.
Место это было злачное. Люди разные, но, в том числе и лихие здесь бывали. Поэтому народ, поднабравшись, болтал достаточно свободно о разных делах не боясь того, что тут же кто-то побежит «стучать». Таких вещей никогда и нигде не любили в таких местах.
Разговоры, как обычно, сводились преимущественно к трем насущным темам.
К бабам. Ну а куда без них? Мужское же общество. К всякого рода подвигам сомнительного характера. Вроде кто кого перепил или морду набил. За дело или ради бахвальства. Ну и традиционная ругань на власть. Свою, как правило. Потому что своя, а не чужая власть, взымает с тебя налоги, принуждает к чему-то и так далее. А потому недовольных плодит всегда и всюду.