Ратное счастье
Шрифт:
— Эта? — спросил командарм не знаю кого и начал меня тормошить:—Спишь, Анка-пулеметчица? Ну, здравствуй. А я-то думал, и впрямь богатырша... Впрочем, не в этом дело. Мал золотник... Как самочувствие? Что ж молчишь? Испугалась? — Он рассмеялся. — Я, дочка, пока еще не кусаюсь. Ну да ладно. Поправляйся. Потом подумаем о твоей дальнейшей судьбе.
Надо было, наверное, что-то сказать, поблагодарить высокое начальство, а у меня и язык к гортани прилип. Нет уж, спасибочки. Знаю я генеральские заботы... Опять в тыл? Как бы не так.
В эту ночь мне было не до сна. Гм... «Здравствуй, Анка-пулеметчица!..»
Забылась я только под утро. И опять одно и то же...
...Все грохочет и воет. Черный дым разъедает глаза. И нахрапом лезут пьяные «психи»... И руки намертво прикипают к рукояткам пулемета. На весу немеют до самых плеч... И страшно так, как не было и наяву...
...Командир учебной пулеметной роты капитан Вунчиков вертит мою «мужскую» бумажку в обеих руках, глядит на меня с ехидным удивлением и говорит своему заместителю:
— Наш Широков отчебучил: девку парнем завербовал! __
Я не стерпела:
Выбирайте выражения, товарищ капитан! Что значит «завербовал», и какая я вам девка?
А кто ж ты? Парень, что ли? Надела солдатское галифе, так, думаешь, и мужчина? Да и не в том дело, что женщина, хотя мы вашего брата и в принципе и по приказу не принимаем. А тебя и тем более: погляди на свою комплекцию — двухпудовый пулеметный станок на тебя как взвалишь?
— Обязательно станок? А тело пулемета или, скажем, щит — нельзя? Они же легче!
Тут вмешался молчавший доселе замкомроты. Он сказал, иронически усмехаясь:
— До свиданья, милое создание, и привет тому юмористу, который тебя сюда прислал. А нам некогда — надо делом заниматься.
Вот тут-то меня и осенило.
Командарм Поленов!.. Нет уж, дорогие товарищи, что решено — то решено. Чапаев никогда не отступал. И я решилась не моргнув глазом.
— Хорошо,— соглашаюсь покорно. — Я передам привет юмористу — генералу Поленову. Это он меня сюда направил.
Мне не поверили. Командир роты усмехнулся:
Так-таки сам командарм? Гм... Направил... без направления. Что ж он тебе, в таком случае, документ не выдал?
Так ведьон же не писарь, товарищ капитан! При себе канцелярию не носит. Сказал — иди и подучись. А я позвоню. Разве не звонил? Тогда сами позвоните. Или мне позвольте...
Смутились мои будущие начальники, стали шептаться. И позвонили, разумеется, не командарму, а начальнику курсов. И ему напомнили про генерала Поленова. Не знаю, что тот ответил. Но командир роты все еще с кислой миной, но уже без прежней решительности говорит:
— Да ты и пулемета-то не знаешь...
Я возмутилась:
— То есть как это не знаю! Когда я и ранена за пулеметом. Знаю. Что хотите спросите — отвечу. (А про себя: «Пронеси и помилуй, только бы не „про задержки"»). А пулемет — что? Как в песне:
Эх, короб, кожух, рама
Мотыль с шатуном.
Возвратная пружина,
Приемник с ползуном...
А еще катки — колеса да щит бронированный, весом в восемь кэгэ. Детали — потом...
Но ротный, не желая принимать меня всерьез, хмуро отмахнулся. Не хотелось ему, ох как не хотелось иметь в роте такого курсанта! Он даже шумно вздохнул. А его заместитель развел руками: дескать, сие, к сожалению, от нас не зависит. Он так резюмировал наши затянувшиеся переговоры:
Ни
Так точно! — гаркнула я, не помня себя от радости. И стала курсантом.
...У старшины роты Кошеварова плечи — косая сажень, усы как у Буденного, грудь — колесом, голос трубный:
Сорок с «недоразумением», выходи на зарядку! — энергичный стук в окно. За мутными стеклами— осенне-зимняя неуютность: холодрыга и мокротень — не видать ни зги. Очумелые от тяжкого сна, угоревшие от рано закрытой печной трубы, выбегаем на скользкое крыльцо в нижних рубашках: сорок — мои товарищи-курсанты; «недоразумение» — я, по мнению товарища старшины. Он уверен: никакого командира из меня, конечно, не получится. Это просто блажь — пустая трата времени и казенных денег. Но... а вдруг все-таки? На всякий случай дрессировка каждый день.
На пле-чо! К но-ге!
Желтолицая, как масляный блин, луна нагло ухмыляется. Ей-то что — весь день спала. А тут... скулы сводит судорогой. Хоть носом в снег.
— Отставить зевоту! Довернуть приклад. Не заваливай штык — не баба! Раз уж тебе выпала мужская планида — мужчиной и будь. ...Длинным коли!
Колю проклятого «фашиста». Колю изо всех сил. Но штык безнадежно застревает в мокрой глине. Ребята смеются. Физрук с досадой машет рукой:
— А, что с тебя взять, когда винтовка больше тебя. Ладно уж, зачет поставлю. Только потому, что ты — пулеметчик, а не стрелок. Авось дело до рукопашной не дойдет. Ну а придется попасть в свалку — на то есть ловкость и пистолет. Не горюй.
...— А ты хи-итрая птаха!—Старшина Кошеваров глядит на меня долго, испытующе, точно в первый раз видит. — Что ж молчала?
О чем?
Да ведь ты награждена «Красной Звездой»!
Я?!
Нет, дядя.
А за что? Вы шутите, конечно.
Да, мне больше и делать нечего, как только шутить.
На вечерней поверке с этим же самым меня пздравил капитан Вунчиков. Сказал: «За бои подо Ржевом». Тут я поверила. Скорее удивилась, чем обрадовалась. Ну, стреляла из пулемета. А что мне оставалось? Бросить заряженный пулемет и ждать, когда зарежут «психи»? Убежать? Как бы не так. Но где же здесь подвиг? Интересно, а Диму Яковлева наградили? А сержанта Терехова? А командира минометной батареи Киселева? Ему на моих глазах перебило левую руку в локтевом суставе: она висела только на сухожилии. Капитан Киселев сказал мне: «Режь!» Я отказалась, и он сам перочинным ножом... А перевязанный мною до тех пор управлял огнем, пока не. упал от потери крови,„ А таких героев, как я, и не перечесть. И все-таки интересно. Получу настоящий орден. Боевой. Я?!
В тот же вечер я с запозданием узнала полковые новости: подробности последнего боя. Комсорг Дима Яковлев умер от раны в грудь. Командир полка майор Голубенко убит. Комиссар Юртаев тяжело ранен.
Ночью, укрывшись шинелью, я плакала. Тихо, чтоб никто не услыхал.
...— Слушай приказ командующего армией генерал-лейтенанта Поленова! «Звание младшего лейтенанта: присваивается курсанту...» — Моя фамилия прозвучала в мужском роде столь неожиданно, что я вздрогнула и растерялась. Да что он, капитан Вунчиков, смеется, что ли, на прощанье?