Ратное счастье
Шрифт:
Я вот покажу тебе «аюшки»,— несердито пообещал комбат. — Порядка не знаешь? Назначаю тебя связным командира пулеметной роты.
Товарищ капитан, дозвольте...
Не дозволяю! — тоном, не допускающим никаких возражений, отрезал комбат. — Давай сюда запасную каску и автомат. Проведешь старшего лейтенанта на передний край. Я скоро сам приду на НП. Все растолкую.
Есть провести,— кисло отозвался Соловей. И ко мне неласково:—Ну пошли, что ли?
Надеюсь, вам все ясно? — железным голосом осведомился у меня комбат.
Мне было ясно пока только одно: почти без выстрела выиграла сражение,
— Так точно, товарищ капитан! Разберемся как-нибудь,— добавила на всякий случай, стоя уже одной ногой на пороге. А потом нарочито гулко бухнула негостеприимной дверью.
И все-таки интересно, сколько бы комбат от меня открещивался, если бы не телефонный звонок? Разумеется, все решил он. «Пятидесятый», конечно, ни кто иной, как сам командир дивизии. Наверняка славный полковник Вишняков, опасаясь, как бы меня опять не завернули в отдел кадров, издали подстраховал через своего знакомого комдива Верткина. Вообще-то это не совсем хорошо, когда человека излишне опекают, тем более «сверху». Но на сей раз подстраховка оказалась как нельзя кстати. «Интеллигентный парень!..» Гм. Положим. Матом не кроет и вообще... Но и деликатностью не страдает. В запальчивости несет и с моря и с Дона. «Не признаю такие приказы!..» Небось признал как миленький. А если не признал, а только подчинился необходимости? А похоже, что это именно так. Тогда что?.. Не ожидала такой канители. Никак не думала, не предвидела, после того как все так гладко обошлось и в дивизии, и в полку.
У меня, видимо, несносный, а вернее — невыгодный для самой себя характер. Я — человек настроения. Все хорошо, пока гладят по головке. Тогда я в полной форме, и сам черт мне не брат. А если против шерсти— сразу скисаю. Вот как сейчас. Вроде бы и руки опустились. Вовремя, ничего не скажешь!.. И в самом деле,; вроде бы раскисла, как медуза на берегу. А ведь это, вероятно, только цветочки.
И все-таки, товарищ комбат, я вам прямо скажу: вы — зазнайка!.. Муж-чи-на? Как бы не так. Мальчишка. И надеюсь, это не окончательный наш разговор, и не за вами будет последнее слово. Ручаюсь. Такое уже в моей жизни тоже было. Иной раз сама удив-ляюеь: много ли прожил на свете человек моего возраста, а что ни случай, то прецедент — и все из личного опыта.
...«Женщина, что тебе надо в моем кубрике? Преду-преж-даю!..» Старшего лейтенанта Мамаева, «командира стрелковой роты, которой был придан мой пулеметный взвод для поддержки огнем в бою и обороне, никто бы, пожалуй, не назвал интеллигентным. К нашим ежедневным словесным перепалкам он походя пристегивал такие коленца, что я уши пальцами затыкала. Но отнюдь не сдавалась: «Эй, моряк, красивый сам собою, ты бы поменьше сквернословил!..» — «А ты бы уши не развешивала. У порядочной девушки они золотом завешены. И вообще, женщина на корабле приносит только несчастье. Ясно?» — «Ясно, что мы не на корабле, а ты — не боцман».
Напрасно ты на случай уповала,
Чтоб моряка к себе пришвартовать...
Вспомню, и по сей день смешно. И не только смешно — пронзительно грустно. Ах ты моряцкая душа, стыдливо упрятанная под броню напускной грубости... Поймите, товарищ комбат, Мамаев по характеру был не вам чета, да и то признал. Признаете и вы. Никуда не денетесь...
На улице я сразу обратила
Что с тобой? Никак, плакать собрался?
Вас бы в мою шкуру,— буркнул парнишка.
Не понимаю.
— А тут и понимать нечего. Задразнят. Скажут...
— Ах, вот ты о чем! Мне бы твои заботы.
Меня мало беспокоили эмоции Соловья: я его сразу узнала. Это ж бывший связной ротного Мамаева! Довольно бестолковый, однако славный парнишка. А главное, не трус.
Соловей, разве ты меня не помнишь?
Как не помнить. Сразу признал. Вы ж из нашей— Сибирской. А только все равно,..
Оставь! Судьбу Мамаева, случайно, не знаешь?
Погиб. На Соловьевской переправе. В атаке. Снайпер его... Верите ли, не баба я, а когда хоронили— начисто исплакался...
Не надо, Соловей. Держись, голубчик. Как-нибудь потом вспомним и помянем. А сейчас... Куда? Налево или направо? Фу, какая темень. А я и фонарик потеряла...
— Обойдется,— уже другим тоном отозвался Соловей.—Тут близко.
Дождь кончился. Ночь была сырой и холодной и казалась бесконечной. На переднем крае теперь стало тихо. Немцы баловались ракетами. Это они любят. Плохо только, что почти после каждой вспышки режет пулемет МГ, а траншея полупрофильная. Впрочем, нам с Соловьем не приходится сгибаться в три погибели — оба ростом не вышли. Соловей предупредительным шепотом:
— Ловчее. Туточки колдобина. Мина давеча брякнулась...
К полуночи позиции немцев точно вымерли: ни выстрела, одни ракеты. Такая тишина означает предельную усталость людей и оружия воюющих сторон. Не знаю, как там себя чувствовали фрицы, но наши, одурманенные внезапным затишьем, засыпали тутже в траншее, стоя в холодной воде. Приходилось будить, увещевать и подбадривать солдат, совсем мне незнакомых. Я принимала роту, которой фактически уже не было. После пятисуточных боев в роте не осталось заместителя и ни одного командира взвода. Три сержанта и пятнадцать рядовых на шесть пулеметов. И это рота!..
Хлюпая по воде, ходили по траншее прибывшие вместе со мной юные сибиряки—командиры стрелковых взводов. Они занимались тем же, чем и я: тормошили свое усталое микровойско. С одним из них я успела накоротке познакомиться. Кажется, славный парень. Растормошил вдруг свой новехонький вещмешок, что-то там отыскал и протянул мне очень мягкое и пушистое, как сибирский котенок.
— Что это?
Безрукавка из козьего пуха. Мама связала на дорогу. Не хотел брать, а вот и пригодилась. Наденьте на гимнастерку. Теплее грелки.
Какая роскошь! — погладила я пуховичок. У меня зуб на зуб от холода не попадал, но принять решительно отказалась.
Ведь не дарю же! На время только! Душу погреть...
А сам?
А сам «с усам»,— улыбнулся мой новый товарищ.— Я ж таежный. Меня холод не берет. Седых моя фамилия. Павлушкой зовут.
Поблагодарив, я тоже назвала свою фамилию и имя, от которых на войне начисто отвыкла. В моей первой дивизии меня окликали просто Чижиком: разведчики так прозвали в самом начале войны. В Сибирской величали по званию или «взводный». Но я этого Павлику, разумеется, не сказала. Какой уж там Чижик, когда тут такие дела...