Ратное счастье

Чудакова Валентина Васильевна

Младший лейтенант Сериков! Как у вас с ротным?

Вроде бы ничего. Пока не лается...

Фу... нехорошо так о старшем... Садитесь. Вот что, ребята. Зачем вы все трое смешите бывалый народ, а новичков в грех вводите? Что значит: «Дал фриц ракету — стой столбом. Замри»? Понимаю, вас так в. училище наставляли. Приказываю: забыть! Поймите, почти после каждой ракетной вспышки пулеметы режут! А с МГ-34 и МГ-37 шутки плохи — скорострельные, сволочи, пули несутся сплошной лавиной. Стоящий человек — покойник. Вот так по-дурацки на моих глазах погиб ваш ровесник-—тоже командир пульвзвода Витя Коровкин. Никогда не забуду. Запомните!.. Теперь о бомбежке. Не

хочу вас пугать, но... к этому сразу не привыкнешь. Неприятная штука. В особенности, когда бомбовозы, идя в пике, сирены включают. Но... мы же укрыты. А фашистские асы не умеют прицельно бомбить пехоту даже в открытом поле. Так что не так уж страшно. Главное, никакой паники! Не бегать! Приказ: в случае налета авиации подать команды: «Воздух! В дзоты!» У пулемета остается только наблюдатель. Заранее назначьте из обстрелянных. И вот еще что. Затявкают наши зенитки — не зевай! Ведь глупо и смешно погибнуть от собственных осколков. Пару слов о наступлении, в которое вы так рветесь. Оно будет. Когда — не знаю. Но будет. Так вот об артподготовке. Нам приданы двести стволов на квадратный километр. Больше, чем было под Сталинградом. Такой музыки вы еще не слыхали. Вот тут рот надо обязательно открыть. Кузнецов, что это за «хи-хи»? Серьезно говорю. Если во время артподготовки не приоткрыть рот — оглохнешь на всю жизнь: барабанные перепонки такого не выдерживают. Вот вам и «хи-хи». И последнее. Танки. Не трогать! Они нас не касаются. Полезут «утюги» — пропустить! Пулемет на дно окопа и, как один — носом в землю. Траншея у нас узкая. Глина прочная. Не достанут и не раздавят. Прошли — встречай пехоту. Всё.

Но последний вопрос по своей линии задал молчаливый писарь Доронин. И опять тому же Сомочкину:

— Где ваш смертный медальон, товарищ командир взвода?

Младший лейтенант заметно побледнел и с тревогой поглядел на своих собратьев.

— Иван Иванович,— укорила я,— снимаю ваш вопрос. Ребята, пока тихо, разрешаю подремать вполглаза.— И закрыла эту последнюю репетицию-летучку.

Когда взводные ушли, я спросила не без ехидства:

— Иван Иванович, а где ваш смертный медальон? Он сконфузился. Пошарив по карманам, вильнул

очками.

— Я его... того... кажется, в летнее галифе переложил...

Мы со старшиной засмеялись. А писарь в отместку:

— А ваш, товарищ старший лейтенант? — Теперь мы смеялись уже все трое.

Медальон — полый патрончик с вложенной бумажкой, устанавливающей личность,— боец переднего края обязан всегда носить при себе, для чего в галифе имеется специальный кармашек. Но уже с начала войны установилось поверье, что имеющих при себе эти амулеты убивают прежде всего. И никто из фронтовиков, за редчайшим исключением, их не носит: получают и тут же выбрасывают, причем непременно через левое плечо, да еще и с заклинанием: «Сгинь, сгинь, пропади»! Наивно, но факт. Обычаи у нас традиционны — новички во всем подражают фронтовикам, как дядькам-наставникам, и в серьезном, и в смешном.

Мы со старшиной еще раз просмотрели личный состав боевых расчетов. Старшина считал по памяти, загибая пальцы:

Та-а-к... Сколько ж у Сомочкина бывалых? Вахнов — раз, Мамочкин — два, Митя Шек, Илюхин да плюс Никола Пряхин. У Кузнецова: Приказчиков, Медведев, Осинин. У Серикова: Забелло... Я бы, товарищ старший лейтенант, сюда Пряхина перекинул бы... для усиления. Может, их с Забеллой местами поменять?

Нет,— категорически возразила я. — Не забывайте, что Сомочкин на стыке. Видели, какая там лощина в сторону фрицев? И потом... никто из

нас не застрахован. А Пряхин, можно сказать, готовый взводный командир. Ведь так? Да и чем хуже Вася Забелло? К тому же все они уже друг с другом сроднились. Да и к стрелкам привыкли. Позиции обжили. Ничего уже не стоит менять. Да и времени для этого нет. Вот-вот...

А тихо, черт возьми!.. — вздохнул старшина.— Как в...

Что такое? На нейтральную полосу где-то перед позициями Серикова обрушилась лавина минометного огня. От неожиданности Соловей опрокинул стол с телефоном. В одно мгновенье мы все четверо оказались в траншее. Чуть впереди, с малым недолетом сплошняком разливалось пламя взрывов. По всей линии обороны, как колокола громкого боя, забрякали сигнальные гильзы. Боевая тревога!

— Всё,— нахмурился старшина, пристально вглядываясь в предрассветный мрак.— Шутки кончились...

— Соловей, каску, автомат — живо! Контратака!..

Но, как оказалось, это было просто ЧП местного масштаба. Дивизионная разведка несколько часов тому назад проникла в немецкий тыл через стык соседнего батальона с нашим. При отходе с «языком» группа захвата в темноте сбилась с направления и была с запозданием обнаружена фрицами, на участке нашей нейтралки. Вот фашисты и изливали досаду.

— Ну не идиоты ли? — сплюнул старшина, имея в виду дивизионных штабников. — Не предупреждают! Хорошо, что наши прозевали, ведь могли бы своих...

– Плохо, что прозевали! – возмутилась я. – Так и врага проглядят. Соловей, бегом к Серикову — узнай, почему проморгали.

«Сабантуй» как внезапно начался, так и прекратился: минометы замолкли разом, как оркестр по финальному взмаху дирижерской палочки.

Мимо нас, дыша, как запаленные кони, на рысях пробежали разведчики в камуфляжных халатах поверх ватников. Двое передних под руки волокли здоровенного фрица в каком-то небольшом чине. Глаза пленного были по-жабьи выпучены, щеки вздуты буграми: изо рта торчал тряпичный кляп.

Попался, который кусался! — захохотал писарь, гася свой фонарик.

Молодцы! — крикнул вдогонку героям дня старшина.

Появились на пару ротные командиры Самоваров и Пухов. Александр Яковлевич, нервно посмеиваясь, сказал мне:

Молодец твой Вахнов! Ну и гла-зе-напы!.. Диву даюсь, как он разглядел, что свои. Молодец.

Хорошо, что разглядел. Черти безмозглые!..— опять выругался Василий Иванович.

Да…— Старший лейтенант Самоваров полез в затылок. — Могло бы... Позвоню комбату,

Я распорядилась:

Иван Иванович, запишите-ка в ваш талмуд? объявляю младшему сержанту Вахнову благодарность за бдительную службу. Довести до сведения личного состава.

Так ведь Вахнов же еще даже и не ефрейтор! — удивился старшина. — А вы его...

А, формальности!— отмахнулась я. — Подготовьте реляцию, Достоин.

Когда мы вернулись в землянку, возвратившийся от Серикова Соловей шлепнул на стол исходящий ароматом крепкой заварки закоптелый котелок. Старшина достал из кармана завернутый в бумажку сахар.

Хорошее дело,— одобрил Иван Иванович, потирая озябшие руки. — Черт бы слопал эту печку — глаза выело.

Соловей, залей,— приказала я,— все равно никакого тепла.

За чаем старшина недобрым словом помянул авансом испеченного младшего сержанта Вахнова:

– Опять язычину распустил. Ну хоть ты кол ему на голове теши!..

Я насторожилась?

— Что такое? Опять про штабы?

— Хуже. Про командарма Поленова байки травит

— Во бес не нашего болота! — удивленно присвистнул писарь.