Рай Сатаны
Шрифт:
– Пойдем! – приказным тоном сказал я, развернув Осби и придав ему легкое ускорение.
Оператор покорно переставлял ноги, продолжая время от времени взывать к покойному Реймонду. Но у входа в свою палатку остановился, сложился пополам, – и мощной струей изверг содержимое желудка. Лицедейством тут и не пахло. Пахло другим… Осби и в самом деле скушал преизрядное количество спиртного с самой минимальной закуской.
Он согнулся еще сильнее и рухнул лицом в собственную рвоту. После чего перестал подавать признаки активной жизнедеятельности, даже
Я втащил бедолагу в палатку, уложил на бок, чтобы не захлебнулся невзначай рвотными массами. Пощупал пульс – учащенный и неровный, но сердечный приступ вроде бы не грозит… Посветил фонариком вокруг и обнаружил полуторапинтовую бутыль «Баллантайна». Вернее, из-под «Баллантайна», содержимого не осталось даже на донышке. Силен, бродяга, в одно-то рыло… Для западного человека силен, разумеется, наши борцы с зеленым змием после такой дозы еще кучу «подвигов» совершат, пока угомонятся.
На сем моя благотворительная акция завершилась. Я ушел, Осби остался в палатке. А в моем черном списке осталось на одну строчку меньше…
Вход в палатку Лайзы оказался заблокирован изнутри. Я негромко позвал ее – ноль реакции. Позвал погромче – и вновь внутри ни звука, ни движения. Неужто тоже приложилась к горячительному, потеряв большую часть группы? Орать на весь лагерь не хотелось, я обошел вокруг палатки, рассчитывая без лишнего шума растолкать ее обитательницу через эластичную стенку.
И понял, что опоздал. Кто-то уже побывал здесь с визитом… Без приглашения.
Наклонную стенку пересекал вертикальный разрез – длинный, до самого низа. Залезать внутрь не хотелось. И не хотелось видеть, что там внутри. Хотелось немедленно найти Лануа, выстрелить ему в живот и долго-долго смотреть на агонию…
Я достал фонарик, включил и раздвинул им края разреза, держа в далеко отставленной правой руке, посветил внутрь. «Ассасин» был в левой, готовый к выстрелу. Мало шансов, что Маска еще здесь, но в жизни всякое случается.
Искоса заглянул в разрез и через секунду уже был внутри.
Маски в палатке не оказалось. Лайзы тоже, ни живой, ни мертвой. Нигде ни пятнышка крови. Вещи разбросаны, перерыты… Г-жа Валевски имела склонность к творческому беспорядку, но все же не до такой степени.
Ну и как это понимать? Лайза жива, в нашей ситуации никто не станет вытаскивать человека из палатки, чтобы прикончить его где-то в сторонке. Слишком мал «пляж» и, как следствие, слишком велик неоправданный риск.
В чем тогда смысл? Я все-таки прокололся в разговоре с Маской, не обманул его своим показным равнодушием к судьбе Лайзы? И эта железномордая сволочь позаботилась обеспечить себя страховым полисом?
Но в лагере заложника не спрячешь, а значит…
В палатке Лануа теплился свет, входной клапан был гостеприимно приоткрыт. Я заглянул внутрь – никого. На самом видном месте лежала скомканная куртка – та самая, помеченная. Рядом белел листок с какой-то надписью.
Я вошел, поднял записку. Она оказалась весьма лаконична – всего два слова,
К причалу я шагал, уже зная, что увижу.
Угадал. На легчайшей ряби покачивалась лишь одна моторка. Вторая исчезла.
Багиров остановился в последний момент. В самый последний… Он уже стоял на коленях над спальником мирно похрапывающего Шурупа, занеся нож для удара.
Он стоял и не мог понять: как, каким образом пришла ему мысль зарезать обоих своих спутников и в одиночку отправиться к леднику, причем немедленно… Секунду назад эта мысль казалась не просто здравой, а естественной настолько, что логически ее обосновывать не было смысла… Никто ведь не задумывается над желанием выпить стакан воды или справить малую нужду, не копается в побудительных мотивах и не ищет логических обоснований. Захотел – попил. Захотел – отлил.
Багиров захотел убить Большого Пепса. И, заодно, чтобы два раза не вставать, – Шурупа. Простое человеческое желание… И лишь в самый последний момент какая-то часть Абдуллы Багирова завопила: «ЗАЧЕМ???»
Он услышал вопрос. И не смог на него ответить.
Надо было убрать нож. Надо было тихонько залезть в спальник и всерьез поразмыслить о состоянии собственной психики.
Он не смог. Окаменел, застыл с ножом в руке. Пальцы не хотели разжиматься, не хотели отпускать стиснутую рукоятку ножа.
Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимого, но мощного эспандера, Багиров подтянул руку с ножом ко рту. И впился зубами в мякоть ладони, рядом с большим пальцем. Глубоко впился, до крови.
Боль отрезвила. Рука разжалась, нож упал, тихонько звякнув о камни. Шуруп что-то пробормотал во сне.
Сержант облизнул губы и почувствовал вкус собственной крови. Рука должна была болеть неслабо, но уже не болела. Какой-то краешек сознания отмечал: с ладонью не все в порядке, – но боль Багиров прекратил ощущать, едва разжал зубы.
Вой… Это все проклятый вой. Страж Бырранги не сдох, он приветствует старого знакомца. Пока что издалека, еле слышно. Но стоит лечь, стоит закрыть глаза, – вой становится громче и громче, разрывает уши и терзает мозг… Баг будил этой ночью Шурупа и Пепса, когда вой стал вовсе уж нестерпимым, но они опять ничего не услышали, хитрая трехглазая тварь немедленно замолчала…
Ладно… Ладно… Он ляжет, он заберется в спальник, хотя уснуть, конечно же, не удастся, но он ляжет и будет сторожить сам себя – от себя же.
Ложись, Баг, ложись… Он уговаривал себя, как мать уговаривает избалованного ребенка, затем вдруг разозлился и гаркнул: ложись же, сука!
Вроде помогло… Он подобрал нож левой рукой, – и тут же, мгновенно, не давая сам себе ни доли секунды на сомнения, вонзил клинок в горло Шурупа.
Артериальная кровь ударила тугим фонтаном и показалась в лунном свете черной, как нефть.