Рай Сатаны
Шрифт:
И я теперь называл этнографа на «вы» – кандидат наук, как-никак. А в драгоценном чемодане хранились собранные для докторской диссертации материалы.
– Я… что… – Гусев явно не понял обращенного к нему вопроса. – Я… нет… я хотел помочь… Вам помочь… Рассказать о… Вам будет интересно… Хочу помочь…
– Попробуйте. Только постарайтесь побыстрее. Я сейчас немного занят.
Свободное время одичавший этнограф убивал двумя способами. Во-первых, постоянно ел – раз по пятнадцать в день, но крохотными порциями, от больших у него немедленно случались жесточайшие желудочные колики. Во-вторых, болтался по лагерю и очень старался быть всем
Он не знал Хасана Бен-Захра. Тот при нужде любого резанет по глотке, не задумываясь. Но без нужды собаку не пнет и муху не прихлопнет, такой уж человек. Хасан уже принял решение – через пару дней, когда к нам вновь прибудет «Стрела», обратным рейсом Гусев улетит в Салехард-23. Пусть, дескать, Россия сама разбирается со своим блудным сыном.
Помощь, с которой заявился ко мне этнограф, первым делом свелась к вопросам:
– Вы знаете, с кем говорили? Знаете, кто… Можно я съем?
– Съешьте. Где говорил? Когда говорил? Я вообще-то много с кем разговариваю…
Ответ Гусева прозвучал невнятно из-за шоколадного батончика, пожираемого с рекордной скоростью. Но я кое-как разобрал: в Новой Хатанге говорил, вот где. Именно так именовался полуразрушенный туркомплекс, и речь идет, очевидно, о таинственном аборигене-спринтере…
– Вы о том тунгусе? – уточнил я.
– Он не тунгус! – сквозь бурчание и причавкивание пробилось неподдельное возмущение от попрания основ этнографической науки.
– Хорошо, о нганасане… – внес поправку я, припомнив, как называлась главная коренная народность Таймыра.
– Он не нганасан! – Гусев одолел-таки батончик, и речь его начала звучать более внятно; возмущение, впрочем, никуда не подевалось.
– Пусть так… Представитель малой народности Севера. Такая формулировка не оскорбляет ваши чувства?
– Он энец! – произнес Гусев таким тоном, словно сообщал, что Иван – марсианин или какой-нибудь сириусянин.
– Ненец? – не расслышал я.
– Да нет же, энец! Последний энец, вы понимаете? Считается, что они частично вымерли, частично ассимилировались с нганасанами полтора века назад. Он говорит на языке, который считается мертвым!
Ну надо же… Стоило этнографу оседлать любимого конька – и куда только подевалась сбивчивость речи… Недаром говорится, что профессионализм не пропить. И в результате длительного голодания не потерять, как выяснилось.
– Любопытно… – сказал я. – И с кем же он в таком случае говорит? Сам с собой?
– А… он… он не говорит с собой… он, скажем так, думает на этом языке.
– Все энцы отличались способностью к быстрому бегу?
– При чем здесь бег… Вы не понимаете, что это такое… Это целый пласт традиций, верований, обычаев, считавшихся утраченными или известных обрывочно! Это же золотая жила для исследования!
Так-так-так… Похоже, Гусев пришел не для того, чтобы помочь мне. Он сам явился за помощью. Неужели сейчас попросит, чтобы доставили для беседы последнего энца?
Почти угадал.
– Его обязательно надо вывезти в Россию! – горячо продолжал Гусев. – Обязательно! Это бесценный клад для этнографической науки!
– Боюсь, вы плохо представляете, в каком сейчас состоянии этнографическая наука в России…
Гусев остановил свой метавшийся по палатке взгляд на мне, воздел палец к неопреновому потолку. И торжественно изрек:
– Ведь
Наверное, он был уверен, что после такого заявления Россия тотчас отправит к берегам Таймыра по меньшей мере авианосец, дабы немедленно доставить на большую землю последнего энца и его первооткрывателя, этнографа Гусева.
– А я из рода Дашкевичей… И что дальше?
Дальше выяснилось, что Тульгай-гире – старинный шаманский род, этакая таймырская аристократия.
– Он показывал документы? – поинтересовался я. – Последний уцелевший на свете русский, например, легко назовется Рюриковичем, и поди проверь…
– Ему не нужны документы! Вы видели его волосы? Седую прядь? Сейчас я вам кое-что покажу…
Он стал возиться с застежками своего древнего чемодана. Пальцы дрожали, соскальзывали с замков. Наконец открыл. Я ожидал увидеть беспорядочную и неряшливую груду бумаг, но ошибся – бумажные документы аккуратно разложены по папочкам, микрочипы укреплены в специальных держателях. Свой архив, невзирая на все передряги, этнограф содержал в идеальном порядке.
– Вот, смотрите, – протянул он мне ламинированный лист. – Видите ту же прядь? Она была у каждого мужчины из рода Тульгай-гире!
Газетная вырезка… Не оригинал, копия, но сделанная очень давно – бумага успела пожелтеть, прежде чем ее закатали в пластик.
Коротенький текст сообщал о награждении Ивана Ивановича Тульгая орденом Трудового Красного Знамени, не раскрывая какие-либо подробности о причине и поводе награждения.
Потомственного шамана наградили советским орденом? Чудеса… Ударно, наверное, шаманил. По-стахановски перевыполнил план по камланиям.
Фотография над текстом была преотвратного качества, но белую прядь можно было отлично разглядеть. Да и вообще орденоносец Иван Иванович изрядно смахивал на моего недавнего знакомца.
– За что ему дали орден?
– Это долгая история…
– Рассказывайте уж… – сказал я, сообразив, что поспать сегодня не удастся. – Но все-таки постарайтесь покороче.
И Гусев поведал мне о Таймырском восстании 1932 года – о событиях этих мало кто знал даже в те дни, когда они происходили. А дело было так: по стране победным маршем шагала коллективизация, и на самом верху приняли решение объединить в колхозы и местных оленеводов с охотниками. Новую коллективную жизнь даже многие крестьяне России встречали, мягко говоря, без энтузиазма, хотя исторически были куда более предрасположены к общинному ведению хозяйства. Но с какой радости, скажите, удачливому охотнику делиться добычей с неумехой и лодырем, добывающим за сезон впятеро меньше шкурок? И Таймыр восстал. Началась смута у долган, чуть позже к ним присоединились нганасаны и энцы, уже тогда малочисленные, стоявшие на грани вымирания. Убивали присланных активистов, сжигали фактории, совершили несколько нападений на русские поселки… Попытка окружных властей справиться своими силами закончилась плачевно – бой завершился победой восставших, погибло четырнадцать карателей. Центр отреагировал жестко, на Таймыр прислали отряды войск НКВД, поднаторевшие в усмирении крестьянских восстаний. Но те хорошо умели приводить к покорности деревни, которые стоят на месте и никуда не денутся. А поди-ка отыщи мятежных кочевников в бескрайней тундре… Применили авиаразведку, но поначалу и она не помогла: охотники, привыкшие бить песца в глаз, умудрились свалить пару железных птиц…