Рая и Аад
Шрифт:
Идёт эта баба к обедне
Пред всею семьёй впереди:
Сидит, как на стуле, двухлетний
Ребёнок у ней на груди…
Да уж… Насчёт стула -это поэт… да… – Аад самодовольно хмыкнул. – В самую точку. Рая на этот самый стульчик не то что ребёнка, она и его, Аада, поудобней пристроит…
И, что самое главное… что самое главное… Классики-то описывали двух совершенно разных женщин… можно сказать, представительниц антагонистических социальных слоёв… А он, Аад, заполучил это чудо гибридизации и генной инженерии – в одном –
После года таких приятных размышлений, то есть после двенадцати месяцев их приятного, неторопливого пережёвывания, Аад и снял с Раи свой мораторий на телефон.
А затем, stepbystep, Аад ввёл аболицию на неприкосновенность своего ложа – и на свой довольно-таки естественный (в случае с Раей) целибат.
ВЫПИСКА ИЗ ДНЕВНИКАПЕРВОГО СВИДЕТЕЛЯ
«Сегодня в Академии балета, где я преподаю такой шарлатанский предмет, как всеобщая история, меня спросили, что такое гаррота.
Объясняя, мне пришлось, для пущей наглядности, сжать своё горло – и, внезапно, я отдала себе отчёт, что при этом слове вспоминаю, в первую очередь, не ту казнь удушением, которая производилось в
Испании при помощи хитроумных приспособлений инквизиторской инженерии (вплоть до 1974-го года), – а ту, которой всякий раз подвергалась я сама, – во время своих злосчастных визитов в семейство ван дер Брааков.
Самое странное в этих посещениях – для меня (возможно, именно как для профессионального историка) – заключалось в том, что Рая делала вид, будто ничего не помнит. „Невозмутимость“ – этот девиз был начертан на её штопанном-перештопанном знамени зверски изнасилованной оптимистки.
За чаем она мне обычно излагала баллады про алые розы своего семейного счастья – розы, которые сыпались на неё отовсюду – с неба, с потолков, с крыш, с фонарных столбов, – ещё в тот период, который она называла не иначе, как романтическое жениховство Аада. Она рассказывала мне про серенады, которые он якобы распевал под стенами их церковного бомжатника, про мольбы, которые адресовал самому Небу, про слёзы на его глазах, когда он просил её руки, про…
И это всё рассказывалось мне, несчастному свидетелю их воистину казуистического бракосочетания, имевшего место быть всего три года назад…
В связи с этой странной трактовкой исторических фактов (если не сказать – с их изощрённой подтасовкой), – в связи с этим, я бы сказала, беспрецедентным ревизионизмом реваншистского толка, у меня
– как отстранённого исследователя истории – возникает несколько версий:
1. Существует такой психологический феномен, известный науке как
параллакс Френкеля -Закса: когда индивид сильно врёт, он уже и сам верит, что он не врёт, – то есть даже не верит, что врёт.
2. Возможно, Раиса надеялась, что память, по каким-то таинственным причинам,
Раиного, окружения – и не осталось этой памяти, даже в размере каких-нибудь пяти жалких килобайт, ни у кого, в частности – у её визави. То есть Раиса предполагала самое оптимистичное: а вдруг у меня (то есть у свидетеля, угнетённого её же позором, – у свидетеля, располагающего, кстати, и ещё одним свидетелем) – да завелась наконец хвороба Альцгеймера?!
3.Третье объяснение, на мой взгляд, – самое убедительное. Раиса была больна (была здорова) корневым человеческим свойством -
отсутствием исторической памяти. В частности – отсутствием
исторической памяти навсё „негативное“ (с фрикативным „г“), на всё
„не оптимистическое“, „не жизнеутверждающее“, „тяжёлое“, „чернушное“
– etc.
А поскольку существование всего живого состоит исключительно из сгущений боли с краткими переменками (между уроками), то никто уроков толком не помнит. Homopopularis, он же -homomassalis
(массовый человек), в итоге помнит лишь переменки: весёлые потасовки в рекреациях, сладкие ватрушки в буфете, беспроблемное сдирание сочинений, курение в уборной, etc.
И, в таком контексте, полагаю я, куда уж там Маркесу с его крупномасштабной бойней, вагонами трупов, ливнем, который мощно, как из брандспойта, смывает следы побоища, – куда уж там Маркесусего знаменательным утром, наступившим буквально через пару часов после побоища, – тем утром, когда о только что происшедшем не помнит уже никто. Куда там Маркесу с этим страшным обобщением, если, задолго до него, наследника ацтеков и майя, уже оставили в этом вопросе свой золотой след два таинственных еврейских мудреца из города Черноморска.
Их бойня – несколько меньшего масштаба. По числу порющих, правда, она, порка, вполне даже массовая, но по числу выпарываемых – сугубо индивидуальная. А описанный мудрецами пейзаж после битвы являет собой настоящий шедевр минимализма:
„Но в кухне уже не было никого, кроме тёти Паши, заснувшей на плите во время экзекуции. На дощатом полу валялись отдельные прутики и белая полотняная пуговица с двумя дырочками“.
Вот эти две дырочки легко могут добить кого-нибудь слабонервного.
Две пуговичных дырочки – это, по сути, всё, что остаётся в памяти массового человека после любых преступлений – любого масштаба.
А что уж говорить про круглосуточное попрание человеческого достоинства в так называемой „семье“? Чушь какая. На то человеку и мозги дадены, чтобы выворачивать любую перчаточку с выгодой для себя. Ну что значит – „с выгодой“? Это значит, что человечий (в особенности самочий) мозг нацелен исключительно на изобретение оправдательных („оптимистических“) объяснений. То есть таких объяснений происходящего, которые бы – любой ценой!! – способствовали сохранению „статуса кво“ – независимо от его качественной сути.