Райский сад

Хемингуэй Эрнест Миллер

— Мы прекрасно пообедали вместе, — сказала Марита. — Пожалуйста, Кэтрин, не надо так.

— О, я знаю, он хороший любовник, — сказала Кэтрин. — Он во всем такой. Готовит ли мартини, плавает ли, катается ли на лыжах или что там еще, ах да — летает. Ни разу не видела его в самолете. Хотя, говорят, он был великолепен. Должно быть, это что-то вроде акробатики и такая же скука.

— Спасибо, что ты позволила нам провести вместе целый день, — сказала Марита.

— Можете не расставаться

до гроба, — сказала Кэтрин. — Если не наскучите друг другу. Вы оба не нужны мне больше.

Дэвид посмотрел на Кэтрин в зеркало и не заметил ничего необычного. Вид у нее был естественный и спокойный. Он отметил, что Марита как-то грустно смотрит на нее.

— Правда, мне пока еще хочется видеть и слышать тебя, если ты не разучился говорить.

— Как поживаешь? — спросил Дэвид.

— Слава Богу, пересилил себя, — сказала Кэтрин. — Очень хорошо.

— Какие у тебя еще планы? — спросил Дэвид. У него было такое ощущение, точно он окликает проходящее судно.

— Только те, которыми я уже поделилась, — ответила Кэтрин. — Думаю, дел мне пока хватит.

— Что ты там болтала о другой женщине?

Он почувствовал, как Марита толкнула его ногой.

— Это не болтовня, — сказала Кэтрин. — Хочу еще попробовать, вдруг я что-то упустила. Всякое бывает.

— Никто не застрахован от ошибок, — сказал Дэвид, и Марита снова толкнула его.

— Рискну, — сказала Кэтрин, — теперь я в этом кое-что понимаю и могу сравнить. За свою темноволосую подружку не бойся. Она совершенно не в моем вкусе. Она — твоя. Тебе нравятся такие, и прекрасно. Это не для меня. Уличные мальчишки меня не интересуют.

— Возможно, я и беспризорник… — сказала Марита.

— Мягко говоря.

— Но я все-таки в большей степени женщина, чем ты, Кэтрин.

— Ну же, покажи Дэвиду, каким ты можешь быть мальчишкой. Ему понравится.

— Он знает, какой я могу быть женщиной.

— Чудненько. Наконец-то оба разговорились. Страсть, как люблю поговорить.

— По правде говоря, ты даже не женщина, — сказала Марита.

— Знаю, — сказала Кэтрин. — Сколько раз я пыталась втолковать это Дэвиду. Правда, Дэвид?

Дэвид молча посмотрел на нее.

— Правда?

— Да, — сказал он.

— Я старалась. В Мадриде я из кожи вон лезла, изображая женщину, и все напрасно. От меня ничего не осталось. Вы — настоящие мужчина и женщина. Настоящие. Вам не надо ни в кого превращаться, и вам от этого не тошно. А мне тошно. И вот я — ничто. Я хотела одного: чтобы Дэвид и ты были счастливы. Все остальное я выдумала.

— Знаю, — сказала Марита, — и я стараюсь объяснить Дэвиду.

— Да, ты стараешься. Только не пытайся хранить мне верность или что-то в этом роде.

Не надо. Правда, никто не хранит, да и ты, наверное, тоже. Но я сама прошу тебя, не надо. Я хочу, чтобы ты была счастлива и сделала счастливым его. Ты можешь, я знаю. А я — нет.

— Ты очень хорошая, — сказала Марита.

— Нет. Со мной все кончено, и давно.

— Я виновата, — сказала Марита. — Я вела себя глупо, отвратительно.

— Напротив. Все, что ты сказала, — правда. И давайте прекратим болтать и будем друзьями. Разве нельзя?

— А разве можно? — спросила ее Марита.

— Я бы хотела, — сказала Кэтрин. — И не будем ломать комедию. Пожалуйста, Дэвид, пиши свою книгу столько, сколько хочешь. Знаешь, я хочу только, чтобы ты писал как можно лучше. С этого все у нас началось. Будем считать, что ничего не случилось.

— Ты просто устала, — сказал Дэвид. — И наверное, не обедала.

— Может быть, нет, — сказала Кэтрин. — А может быть, да. Можем мы обо всем забыть и остаться друзьями?

«Итак, мы — друзья, что бы это ни значило», — подумал Дэвид. Он старался не думать, а только отвечать и слушать, завороженный нереальностью происходящего. Он слышал, как они говорили друг о друге, и, конечно же, обе знали, что они думают на самом деле и что рассказывают ему о себе. В этом смысле они действительно были друзьями — понимая друг друга, расходились в главном, доверяли друг другу, но подозрениям не было конца, и при этом им было хорошо вместе. Ему тоже было хорошо с ними, но на сегодня хватит.

Завтра он вернется в свою далекую страну, ту, к которой Кэтрин его ревновала, а Марита любила и понимала. Он был счастлив в той, оставшейся в рассказе, стране, но знал, что счастье это не может быть долгим, и ему приходилось отрываться от всего, что он любил, и возвращаться к удушающей пустоте сумасшествия, которое теперь приняло форму неуемного желания практической деятельности. Он устал и от того, что Марита помогала сопернице. Ему Кэтрин не враг, ну разве что в минуты тех бесплодных, бессмысленных любовных поисков, когда она пыталась стать им и таким образом оборачивалась врагом самой себе.

«Но ей так необходим соперник, что она должна постоянно держать кого-либо возле себя, а ближе и беззащитнее, чем она сама, знающая все слабые и сильные стороны и бреши в нашей обороне, никого нет. Она искусно обходит меня с флангов и вдруг обнаруживает, что это ее же собственный фланг, и последняя схватка всегда в вихре пыли, только пыль эта — наша собственная».

После ужина Кэтрин и Марита решили сыграть в триктрак. Они всегда играли всерьез, и, как только Кэтрин пошла за доской, Марита сказала Дэвиду: