Райское яблоко
Шрифт:
Не стоит, однако же, преувеличивать. Ведь ты не покончишь с собой? Не покончишь. Зачем же глаза так таращить на женщину?
В Японии было иначе. Когда на пути их вставали преграды, влюбленные люди ночною порой (а темень там, в этой Японии, страсть!) спешили куда-то, где нет ни души, и там умирали в объятьях друг друга. Мужчина, сперва заколовши подругу, кровавым кинжалом пронзал и себя.
Вот, кстати, об этом в одной из трагедий:
Он мгновенно,Возлюбленную усадив на землю,Вонзает наискось ей в грудь клинок!Но дрогнула его рука.КохаруОткинулась назад в предсмертных муках.Она еще жива,Хотя Дзихэй13
Тикамацу Мондзаэмон. Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей. Перевод В.Н.Марковой.
Но дальше уж столько ненужных подробностей, что лучше мне их избежать. Избегу.
Хорошо бы, если бы вопрос о связи любви со смертью ограничивался только японским мужеством и многочисленными примерами из непростой японской жизни. Так нет же, он не ограничился этим! Пытлив человеческий ум, ненасытен. Вот что ему, скажем, амеба? Живет и живет – ни хлеба не просит, ни каши, ни семечек. Однако же, выяснив то, что амеба телесной структуры отнюдь не имеет и не является индивидуальностью в общепринятом смысле слова, внимательные ученые сделали еще один вывод: амеба эта (не являющаяся, к сожалению индивидуальностью!) не размножается принятым у остальных существ половым путем и ТОЛЬКО благодаря этому не умирает от естественных причин. То есть можно даже и сказать, что, в общем и целом, амеба бессмертна. Взяла – поделилась на две новых клетки, а как подросли эти пухлые клетки, опять они – рраз! – поделились, и все. А что им! Делись и делись потихоньку! И все без любви, без малейшего чувства. Им даже не скажешь: «пока не помрете», поскольку они НИКОГДА не помрут.
Был, кстати, один иностранный ученый, который позволил себе усомниться в амебином этом наглядном бессмертии. И что же? Потратил всю жизнь – вы подумайте: всю! – следя за амебой. Не ел и не спал. Ходил сорок лет в тех же самых ботинках. Смотрел на нее воспаленно, дрожа, как Ленский – на Ольгу. Она же спокойно делилась, делилась… И так поделилась три тысячи раз. Пока этот страстный ученый не умер. Обидно, конечно. Сама же амеба, с которой он, бедный, провел свою жизнь, кончины его не заметила даже.
Не стала бы я утверждать никогда, что есть и среди психиатров умные. Ну, может быть, два или три человека. И я объясню почему, объясню. Читайте спокойно и не горячитесь. Они ведь уверены в том, что всех нас – людей, представителей разных профессий – давно раскусили и проштамповали. А нас не раскусишь и не проштампуешь. Ведь мы – неожиданность, тайна, сюрприз. Один вот (не буду его называть), прочтет – покраснеет, он так написал: «Смерть связана с утратой сексуального чувства «либидо». Пока в процессе жизни продолжает вырабатываться избыточная энергия, обеспечивающая побуждение к сексуальной функции, естественная смерть не происходит. Можно сказать, что сексуальность – это переживание, способствующее жизни индивидуальности».
Ну, как возразить подлецу и безумцу? Теперь, значит, что же? Им, милым и кротким, которые вяжут чулки у окошка, растят себе внуков и варят варенье, – им что, отправляться пора восвояси? А может, собрать всех да сбросить с утеса? Небось не амебы, на берег не выплывут!
На самом же деле все было вот так:
И заповедовал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть. А от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь. И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника, соответственного ему. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым, но для человека не нашлось помощника, подобного ему. И навел Господь Бог на человека крепкий сон, и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей
И дальше написано просто и ясно:
Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?
И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть. Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.
И сказал змей жене: нет, не умрете. Но знает Бог, что в день, когда вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.
Вот здесь не дыши, дорогой мой читатель. Лукавит змей – да. Но не лжет. Жена ведь боится, что в ту же секунду, как только отведает плод вместе с мужем, так смерть и наступит. Ударит в них и поразит, будто молния. Но Бог говорил ведь совсем о другом. Он предупреждал, что отнимет бессмертие.
Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедовал тебе, сказав: «не ешь от него», проклята земля за тебя: со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терние и волчцы прорастит она тебе, и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься.
Вот это и есть наказание – смерть. А жить можно долго, хоть до изнуренья! Болеть, выздоравливать и размножаться, и делать покупки, и рыбу удить, но только нельзя забывать, что, наевшись, размножившись и излечив все болезни, ты должен вернуться обратно в ту землю, откуда был взят.
Итак, человек (скажем проще, Адам!), отведав запретного плода, был изгнан, стал смертен (хотя прожил долго, и это указано: сто тридцать лет!), но Еву познал, и она зачала.
И начался грешный наш род человеческий.
Откуда при этом тревожном начале возьмется вдруг счастье на свете? Берется. И длится, и длится, и длится, и длится. Загадочно, и вопреки, и бесстрашно.
Смотрите, как это случилось с Алешей. На каждое свидание Катя приносила ему яблоко. Он ел его и улыбался глазами, совсем как отец. Зима была в самом разгаре, снег сыпал и сыпал. И было морозно, но холодно не было. Морозно, свежо, хорошо, вот и все. После уроков он даже не заходил домой, хотя учился в Хлыновском тупике и до дому была ровно одна минута ходьбы, но дома могли задержать разговором, обедом, скандалом – да мало ли чем, – а сразу же ехал к ней на Якиманку и ждал ее там во дворе. Она выходила, вернее сказать, выбегала, и цвет ее глаз поражал все сильнее. Алеша не мог к ним привыкнуть. Нельзя было поцеловать ее сразу – морозный сияющий воздух был полон чужими зрачками, как сад мошкарой. Он брал ее сумку. Они уходили. И рай уносили с собой. И все занесенные снегом – то в блеске веселого солнца, а то в синеве уютных и ранних, стыдящихся сумерек – знакомые каждому скверы, дворы тогда становились их садом Эдемским, и птицы московские криком своим, и гвалтом голодным, и быстрым полетом, сверкая на фоне сплошной белизны, их не беспокоили, точно как те, счастливые, сытые птицы в Эдеме отнюдь не тревожили Еву с Адамом.
Им было не просто хорошо вместе, им было так хорошо, что все время хотелось выплеснуть наружу избыток своего счастья, и потому они вели себя подобно детям или молодым животным, выпущенным на волю из душных житейских загонов и клеток. Они, например, смахивали снег с детских качелей, и эти качели со скрипом и скрежетом взмывали наверх и опять опускались, постанывая и кряхтя в удивленьи, они залезали по пояс в сугробы, пытаясь достать голубую сосульку, причудливо свесившуюся с карниза, они разбегались, заметив дорожку из синего плотного льда на асфальте, и, крепко обнявшись, катились по ней. Бывало, что падали. И хохотали. И были подъезды с их мокрым теплом и стенами цвета болотной лягушки, где рай становился немыслимо ярок, терял ледяную свою белизну и переливался, как переливались какие-нибудь водопады в Эдеме, играя то бликами, то золотыми и синими вспышками мощного света.