Разбег
Шрифт:
— Было такое. — Ратх немного смутился и повел гостей к мазанке, стоявшей напротив, у самого дувала. Он распахнул дверь, и взору предстала небольшая комнатушка, обклеенная с потолка до пола цирковыми афишами. Несущиеся на скакунах всадники, клоуны, акробаты, велосипедисты.
— Романтично, — отметила Лилия Шнайдер. — Красные кони вынесли вас на революционную стезю!
— Цирк для нас был революционной ареной, — сказала Тамара Яновна.
— А вы в ту пору — тоже жили в Полторацке? — удивилась Шнайдер.
— Разумеется. Видите вон ту желтую коляску, — показала она
Когда вновь поднялись на веранду и вошли в одну, затем в другую комнату, где был накрыт стол, Иргизов увидел на стене большую фотографию: на ней Ратх и Аман гордо восседали на скакунах.
— Это, кажется, Аман? — удивился Иргизов. — Совсем еще молодой, как мальчик. Кстати, где он — что-то не вижу моего друга Амана?
— У отца торчит, — недовольно отозвался Ратх. — Там старые друзья Каюм-сердара собрались, и он заодно с ними. Любит всякую ерунду слушать. В Амане старое, как гвоздь в доске, — щипцы нужны. По натуре он — анархист. Полный беспорядок — это его родная стихия.
— Садитесь, друзья, за стол, — попросила Тамара Яновна и добавила: — Аман — вольная птица, он никогда не знал дисциплины. Каким был в молодости, таким и остался.
Ратх махнул рукой и начал разливать в бокалы вино.
— Главное для него — бесшабашность и еще богатство. Причем, он никогда не был жаден. Заимев, допустим, тысячу рублей, он швырял их направо и налево. Но стоило ему оказаться без денег, и он старался любым способом и как можно быстрее раздобыть их. Три месяца назад, когда мы только приехали в Полторацк и я повстречался с Аманом, мне показалось, он сильно изменился. Семья у него, все же… Сын взрослый… две дочери… А когда разговорились и стали поглубже заглядывать в суть событий, он мне выдал фразу: катись ты, говорит, со своей политикой к дьяволу, — моя политика — лошади! Не понимаю, Ваня, что ты нашел хорошего в моем брате? Ведь это ты его заприметил и предложил работу на конюшне!
— Но ведь на конюшне, а не в Совнаркоме! — возразил Иргизов. — Именно за то, что Аман — заядлый лошадник, я и люблю его.
Лилия Аркадьевна поднесла к губам бокал, лизнула вино и удовлетворенно чмокнула:
— У-у, сладенькое, оказывается. — И тут же заметила. — А может быть, ваш Аман просто не воспитан. Но если даже он анархист, то и это не страшно. Многие анархисты перешли на нашу революционную платформу. Наша с вами задача помочь этим заблудившимся людям стать людьми нового, созидающего класса.
Ратх понял — гостья решила щегольнуть своими знаниями и не остался в долгу перед ней.
— Я не совсем согласен с вами. По-моему, сейчас, как никогда, анархизм дает волю своим страстям. НЭП вместе с оживлением экономики и уровня жизни пробудил и деклассированный элемент. Я думаю, надо как следует дать бой буржуазной морали.
— Вот и я думаю: пока есть еще время — встряхните своего брата, чтобы его анархизм посыпался медной монетой!
— Лиля, вы такая многоопытная, а ведь вам чуть больше двадцати. Откуда это у вас? — спросила Тамара Яновна.
— Боже, ну какой тут опыт! — отмахнулась
— Тома, тебе было всего семнадцать, когда ты меня просвещала в смысле революционной борьбы партии и ее фракций. Мы с тобой немножко одомашнились, а молодые люди только начинают жить, — сказал Ратх.
Иргизов решил, что Лилия Аркадьевна и Ратх умничают, и вышел на веранду, покурить. Прикурив и затянувшись дымком, он облокотился на перила и увидел во дворе паренька лет пятнадцати.
— Ты, вероятно, сын Ратха Каюмова?
— Угу… Мы из Москвы сюда приехали.
— Как тебя зовут?
— Юркой вообще-то.
— А в частности?
— Кто как, — улыбнулся Юрка. — Мать и отец зовут Юрок, дед — Юврук, а по метрикам Юрий Ратхович.
— Молодец, за словом в карман не лезешь. Дед почему на русских обижен? Мать твоя звала его к себе за стол, а он отказался.
— На русских он не обижен, — возразил Юрка и пояснил: — Если хотите знать, до революции все его главные друзья были русские. Генералы да полковники разные. Он все время с ними заодно был. А теперь, когда мы победили, вот он и злится на всех бедняков. Он их босяками называет.
— Значит и отца твоего не признает?
— Признает, но все время сердится. Все время другого своего сына, дядьку моего хвалит. Дядя Аман и сейчас у него… Там много у дедушки людей собралось.
— Силен старик, — заметил Иргизов. — А бабушка есть?
— Есть. Она добрая. Ей все равно — царский строй или советский, лишь бы хлеб был.
— Учишься?
— Угу… В седьмом.
— Ну, идем за стол, а то без тебя там скучают.
— Я потом, — отказался Юра, но гость уже потянул его в комнату.
— Вот он — явился, не запылился! — воскликнула Тамара Яновна. — Садись, поешь плова — не каждый день праздник.
— Он у вас между двух огней, — сказал Иргизов. — И родителей жалко, и деда. Занял, так сказать, нейтралитет, чтобы никого не обижать.
— Дед наш сам кого хочешь обидит. Пока я на службе в Наркомздраве, он тут распоряжается внуком, как хочет. В своего вестового превратил. Гоняет — то к ишану, то еще к кому-то.
Странно складывалась у Тамары Яновны жизнь на этом старом подворье. Все тут было не так, как в Москве. Там она была полновластной хозяйкой в доме. Здесь, едва приехали, сын оказался в руках Каюм-сердара, да и сама она то и дело попадала по его прихоти в самые неловкие положения. Сначала старик понять не мог, как можно позволять женщине уходить из дому чуть свет и возвращаться ночью. Но постепенно узнал, что невестка разъезжает по всему городу и даже по окрестным аулам, людей лечит, и удивляться перестал. Зато ей самой теперь приходилось даваться диву. Однажды к Каюм-сердару пришел старик-туркмен, поклонился, как встарь, и подал баранью ляжку, завернутую в мешковину. Каюм-сердар сухо напомнил: «Я давно не арчин. Зачем мясо принес? Разве я могу чем-то помочь тебе?» — «Помог уже, — заулыбался гость. — Думали, внучка помрет: совсем плохая была. Потом твоя невестка пришла, вылечила». Теперь такие гостинцы приносил и чуть ли не ежедневно.