Разбег
Шрифт:
— Что-то ты не очень приветлива сегодня. — Аман насторожился и встал с постели. С минуту он искал брюки, ворча, где это они запропастились. Но вот нашел их на стуле, надел и опять строго посмотрел на жену: — Не потеряла ли чего? Хлебные карточки на месте?
— На месте, куда они денутся. — Галия помешкала и села, со вздохом, на кушетку. — Артык опять нам покоя не дает. Более злых и настырных людей я в своей жизни не видела.
— Где ты его встретила?
— На улице, — соврала Галия. — Встретился, спрашивает:
— Какое его дело! — обозлился Аман.
— О том поганом золотом мешочке опять напомнил, — сказала Галия, поджав губы.
— Ах, негодяй он. До каких же пор можно вспоминать старое?! — Аман сразу расстроился, заходил по комнате.
Галия принялась успокаивать его. Уговаривала и думала: «Надо же было сказать ему об Артыке! Сама виновата!» Но видно чувствовала Галия, что ей еще придется столкнуться с Артыком — она и сама этого хотела, — потому и не удержалась, сказала о нем мужу.
— Аман-джан, да плюнь ты на всякие подозрения, — взмолилась Галия-ханум и тут услышала стук в дверь.
— Иди, открой, кто-то пришел, — сказал Аман и насторожился.
В комнату, шаркая о половую тряпку сапогами, вошли Артык и участковый милиционер.
— Здравствуй, Аман, — сказал Артык, но руки не подал. — Вот пришли к тебе, как говорится, довести до конца неоконченное дело.
— Какое еще дело?! — грубо отозвался Аман.
— Ты особенно-то не груби, — посоветовал Артык. — Я сам, как ты понимаешь, представитель власти, да и участковый тоже, так что есть смысл говорить тебе с нами немножко помягче.
— Ладно, спрашивайте.
— Галия-ханум, вам пока надо удалиться, — сказал Артык. — Мы потом вас пригласим… Так положено.
— Ну, что ж… — Галия-ханум передернула плечами и вышла.
— Аман, — сказал очень спокойно Артык. — Сегодня твоя жена сдала на постройку колхозного самолета драгоценности. Мы, конечно, рады, что род Каюмовых, несмотря на свое происхождение, помогает фронту во имя нашей победы, но есть у нас и сомнения.
— О каких драгоценностях ты говоришь, Артык? — удивился Аман и растерялся не на шутку. — Нет у нас никаких драгоценностей! Зачем придумывать небылицы?!
— Аман, как же так? Жена твоя принесла и высыпала на стол в колхозном клубе целых две горсти разного золота и серебра, а ты, выходит, ничего и не знаешь? Хочешь и здесь уйти в сторону?
— Какие драгоценности?! — вскипел Аман, сжимая кулаки.
Участковый, видя такое дело, поднялся с кушетки?
— Товарищ Каюмов, советую вам быть терпеливее, иначе… — Он расстегнул кобуру и встал около двери.
— Я не знаю и не имею понятия, о каких драгоценностях идет речь. — Аман заговорил вежливее.
— Мы вынуждены напомнить тебе, Аман Каюмов… о том золотом мешочке, который сдал государству твой отец… Сдать-то он сдал, но все ли драгоценности сдал? —
— Артык, ты шайтан! Как тебе могло прийти такое в голову! — Аман сел на край кровати и схватился за голову. — Ты унижаешь и уничтожаешь меня, как самого последнего человека. Я клянусь тебе честью, что Каюм-сердар отдал государству все до последнего гроша. Я понятия не имею, где раздобыла драгоценности моя жена!
— Хорошо, ладно… — Артык посмотрел на участкового. Тот кивнул:
— Я думаю, надо спросить об этом у хозяйки.
— Галия-ханум, пожалуйста, войдите! — крикнул Артык.
Галия вошла, кривя от расстройства и слез губы.
— Артык, — выговорила она с трудом. — Я слышала, о чем ты спрашивал моего мужа. И я сразу отвечу. Драгоценности, которые я сдала для победы над фашистской Германией — это мои личные украшения, подаренные мне еще при царской власти моим отцом — Мустафа-беком. Я раньше всегда надевала их по праздникам — Аман их видел. Но в последнее время — до них ли было! Они лежали у меня в шкатулке. Аман, вероятно, забыл о них — я уверена.
— Я знать ничего не хочу! — вскричал Аман, наступая на жену. — Я знать тебя не хочу! Ты почему не сказала мне ни слова о том, что идешь сдавать свои украшения на самолет?
— Аман, извини, но я подумала — а вдруг ты не согласишься, чтобы я сдала серьги и кольца. А мне так хотелось внести хоть маленькую долю в общее дело.
— Ты полоумная женщина, если считаешь меня скупердяем, — в том же раздражительном тоне продолжал Аман. — Я плевать хотел на твои серьги и кольца, и на все другие украшения, и на то, что ты не доверяешь мне. Ты и письмо от Акмурада скрыла — я потом уже узнал о письме!
Артык, глядя, как препираются супруги, скептически улыбался. Наконец, не выдержал:
— Аман, хватит притворяться. Я никогда не поверю, чтобы муж не знал — что лежит в коробке у жены. Я, например, даже знаю, где моя жена единственную свою гулъяка прячет. И где золото Каюм-сердар прятал, мы тоже знаем. Твой сын, Акмурад, говорил мне, будто бы в углу двора под колесом старой кареты. Мы хотели бы с вами и вместе с участковым посмотреть под старой каретой: не осталось ли там еще немного золотишка.
— Карету давно сожгли — и дыму от нее не осталось. — Аман засмеялся.
— Но все равно, мы должны осмотреть это место. — Артык отворил дверь, чтобы выйти во двор, но видя, что ни Аман, ни Галия даже не думают за ним идти, заговорил внушающе: — Ой, люди, поймите же, наконец! Если ничего не найдется, то все подозрения с вас слетят, как с гуся вода. И вашему сыну Акмураду воевать будет легче. В десять раз легче, потому что он тоже, как и я, уверен, что вы прячете оставшееся золото.