Разбег
Шрифт:
Сердар, да и все остальные не заметили, как к ним, расталкивая толпу, подошел припоздавший на проводы Чары-ага.
— Вот вы где! — воскликнул он радостно. С лица старика ручьями лил пот. Несмотря на жаркий августовский день, Чары-ага был в длинном демисезонном пальто и шапке-кубанке. За плечом у него торчал старый брезентовый ранец, времен гражданской войны. Подойдя к компании сына, он сразу снял ранец с плеча и поставил у ног. Сердар, не зная куда деть пустую бутылку, бросил взгляд через красные солдатские теплушки, явно намереваясь перебросить бутылку через них. Зина выхватила бутылку из его рук, сказала обиженно:
— Ненормальный какой-то. А если там люди ходят. Сердар захохотал, ощерив крупные белые, зубы, и приподнял ранец:
— Отец, ты
— На фронт пока погожу, — отозвался весело Чары-ага. — Думаю, вы — молодежь — и без меля там управитесь. Я в твои годы, сынок, всю Туркмению на коне изъездил — белогвардейцев да басмачей по пескам гонял, так что у меня есть военный опыт. Если потребуется моя помощь — позовете: приеду — покажу фашистским захватчикам, на что способна старая гвардия. На, сынок, держи — в этом походном ранце горячий чурек, мать испекла — тебе на дорогу. Пока будешь ехать в вагоне, — тебе пригодится. Ребят, своих друзей, угостишь тоже… Я тебя немножко провожу. Утром зашел к директору — договорился. Доеду до Байрам-Али, там простимся — пойду на хлопковую базу. С этой проклятой войной байрамалийцы хлопок стали не вовремя сдавать… Мы с вами знакомы, уважаемые? — неожиданно спросил он, словно только что заметил. Юру Каюмова и его мать. — Не Ратха ли семья? Мне кажется, я где-то вас видел. На свадьбе были?
— Да, Чары-ага, вы не ошиблись, — сказала Тамара Яновна, дотронувшись до плеча Юры. — Это сын Ратха.
— Значит, тоже на фронт. — Чары-ага посмотрел на Юру. — Не страшно тебе, сынок?
Юра презрительно усмехнулся.
— Трусы под лавками прячутся, Чары-ага.
— Старики тоже пока отсиживаются. — Чары-ага вздохнул и, подумав, прибавил: — Ну, ничего, еще месяц, другой — и мы тоже отправимся на передовую. Я думаю, задерживать в тылу нас не будут. Да и сами мы не из такой породы — чтобы отсиживаться.
— Ладно вам, Чары-ага. — Юра хлопнул старика по плечу. — Вы свое Родине отдали сполна — честь вам и слава. Дело теперь за нами — за молодежью.
— Отец твой где, почему не пришел проводить? — спросил Чары-ага.
— С отцом — одно горе. — Тамара Яновна махнула рукой. — До сына ли ему! У других отцы как отцы… А этот… Днюет и ночует на пересылке. Ополчение на перрон прислал, а сам там остался.
В три часа дня снова построение. На этот раз с речью к новобранцам обратился военком. Еще через полчаса команда «по вагонам». Эшелон медленно отошел — словно поплыл вдоль перрона. Новобранцы садились в вагоны на ходу. Тамара Яновна шла следом и махала Юре. Но вот эшелон скрылся за семафором. Тамара Яновна, оглядевшись, увидела Зину и подошла к ней. С минуту они стояли, глядя, как покидают перрон провожающие, и направились тоже к выходу.
— Ну, вот и все, — трудно выговорила Тамара Яновна. — Спаси и помилуй их бог. Никогда раньше не вспоминала бога, а сейчас хочется просить у него милости за сына. Один он у нас. У меня такое ощущение, словно Юра увез с собой мое сердце. Пусто в груди и горько. Видно, такова наша женская доля — страдать и убиваться по сыновьям, по мужьям. А им и горя мало… Видела, как они озорничали перед отъездом? Словно не на войну собрались, а так — на карнавал с иллюминацией и фейерверками.
— Ваш-то, Юра, еще ничего: скромный все-таки, — сказала Зина. — А мой Сердар — словно бес в него вселился. В истребительный полк едет, как же! Вчера выпил, кричит на весь текстильный городок: «Ну, гады, посмотрим — кто кого! Я им покажу, как поганить синее советское небо». Никогда его таким не видела.
Они шли по улице, углубившись в разговор, и совершенно не обращали ни на кого внимания. Люди спешили навстречу им — озабоченные, печальные, решительные. У каждого в глазах выражалось: «Война!» Голос радиокомментатора пророкотал сверху:
— От Советского информбюро!..
Вздрогнув, женщины посмотрели друг на друга, затем на черный раструб репродуктора, укрепленный высоко на столбе, на здания и окна. Стены, двери, окна — все внимало грозному и тревожному времени.
XIII
Иргизова
Поезд пришел на рассвете. В серой мгле осеннего утра — мокрый, после дождя, перрон, сиротливое здание вокзала, водонапорная башня. На привокзальной площади огромная круглая чаша фонтана. Вокруг нее скверик: над ним высокие пожелтевшие карагачи. На верхушках ссорятся у соломенных гнезд вороны.
Час ранний, но эшелон встречают старухи с лепешками, с пирожками домашнего приготовления. На длинном прилавке мешочки с сушеным урюком, с кишмишом, с орехами. Ратх и Иргизов купили лепешек и кислого молока, сели у фонтана — позавтракали. Только на это и хватило времени. Тотчас, едва поднялись на ноги, комендант подал команду «становись». Прошелся вдоль строя, объявил:
— Выходим в поход. Место назначения — старая крепость у водохранилища. Время в пути, примерно, три часа.
Пошла матушка-пехота в Запасной стрелковый полк, чтобы пройти боеподготовку и отправиться на фронт. Дорога в степь к водохранилищу разбита. Следы от множества колес, рытвины, колдобины. Война началась четыре месяца назад, но прошли уже по этой дороге десятки тысяч воинов. Многие из них уже пали в боях за Советскую Родину, многие воюют, сдерживая натиск гитлеровских полчищ, но еще больше проходят подготовку, чтобы вступить в смертельный бой. Дорога тянется по сиротливой, нераспаханной земле. Видны оплывшие старые грядки хлопковых полей, заброшенных огородов. Время от времени на пути попадаются глинобитные плоскокрышие времянки без окон. Женщины и дети молчаливо провожают растянувшийся на целый километр строй. Вновь пошел дождь, ниже опустились волглые черные тучи. Горизонт словно приблизился. Крепость стала различимой в этой сырой туманной хмари — когда к ней подошли вплотную. Огромный холм со срезанной макушкой, окруженный высокой глинобитной стеной, но нет ни дворов, ни башен, ни минаретов. Когда поднялись по склону к главным воротам крепости, а затем вошли во двор и увидели множество глинобитных, низеньких хижин с жестяными трубами; глиняные скамейки перед сценой полкового клуба, глиняные стенды, на которых красовались красные надписи, сотни землянок с торчащими над ними глиняными куполами, похожими на большие могилы, — Иргизов даже растерялся.
— Вот так крепость, — сказал удрученно.
— А тебя и здесь не покидают мысли о древностях, — отозвался Ратх шагавший в первой шеренге взвода. — Маньяк ты, Иргизов.
Иргизов не отозвался. Стал рассматривать странные сооружения Запасного стрелкового полка, какие он никогда прежде не видел, а кончится война — сотрет их время, и никто не вспомнит об этих уникальных землянках и надстройках над ними.
Прибывших новобранцев поселили в землянках. В каждой — взвод. В землянке вдоль стен глиняные возвышения, закрытые соломенными матрацами, подушками и грубошерстными одеялами. Тут же пирамида для винтовок, бачок с водой и тумбочка для дневального. Повалился усталый взвод на матрацы: охи,вздохи — не дай бог задержаться здесь надолго, поскорее бы на фронт! Иргизов даже садиться не стал. Пригласил с собой двух ребят, пошли за обмундированием. В каптерке у полкового старшины — шум: «бой» идет за каждые пригодные к носке ботинки, за каждую исправную шинель и шапку. Старшина украинец, детина могучего телосложения, остер на язык.
— Хто такие? Зачем пожаловали?
— Вновь прибывшие. Амуницию нам. — Иргизов прошел в склад, оглядывая кучи барахла на полках.
— Хиба вас тилько четверо прибывших? — поинтересовался старшина. — Я же сам видав, как вас целая тысяча во двор полка вишлы!
— Я о своем взводе забочусь. Выдай нам двадцать восемь комплектов, — потребовал Иргизов. — Вот бумага, в ней размеры указаны.
— Ишь ты, какой скорый! Давай-ка тяни усех сюды. Я еще побачу — кому шо выдать. Хлопцы твои все новое барахло на лепешки поменяли, а тряпье осталось. А я бачу так и роблю так: сдашь старье — получишь старье, сдашь новое — получишь подходящее к носке.