Разбойник
Шрифт:
Москва же и Резань двигали Иону, но отряд, отвозивший в Царьград серебро — как в воду канул. Может оно и к лучшему. Шемяка и Иона — лепшие друзья, и кто его знает, кого поддержит Иона? А разрыв Русской церкви с Литвой и тем более с Константинополем — преждевременен. Еще не время. Пока царя в Орде не сменим на своего — не время. Но не все так плохо. Теперь, кто будет в Орде царем, решали на Руси. Но данный факт не афишировался, даже московский государь, в чьих интересах действовало братство, не догадывался обо всей глубине перемен происходивших на Руси.
Василий, со своей
Дверь отворилась, в келью, бесшумно ступая, вошел сын верного друга и соратника — боярин покойного митрополита Фотия, носивший прозвище Вострая сабля. Боярин бросил мимолетный взгляд на бумагу, лежащую на столе. Острое зрение позволило разглядеть трезубец на тамге и прочесть текст на печати — «Султан правосудный Мухаммед-хан» и «Нет Бога кроме Аллаха, Мухаммад посланник Аллаха, кто справедлив тот царствует…» Царская печать. Неспроста его позвали, дело, значит, важное.
Старик закончил молитву и обернулся к боярину, почтительно стоявшему у дубового стола.
— Собирайся. Объедешь обители, соберешь злато-серебро. По весне повезешь казну в Царьград, будем хлопотать за Иону перед патриархом. Поедите вдвоем с Ерошкой, — монах указал на своего секретаря, обрусевшего грека, который скромно стоял в сторонке в ожидании.
— Вдвоем? — боярин не смог скрыть удивления.
— Не совсем. Ты про князя Андрея слыхал? — спросил монах.
— Это который в Резань пришел из Заморских земель? — проявил осведомленность боярин. Не удержался и съязвил. — Он такой же князь, как мой холоп Гридица…
— Он самый, — кивнул седой головой старик, помолчал, обдумывая услышанное.
— Ты эти речи срамные брось. Признали князем — значит князь он.
— Как скажешь, отче. Но стоит ли доверять пришлому? Без роду, без племени. Сказывают, все его грамотки — липа.
— Не тебе решать! — старик сказал, как отрезал. — А кто хулу возводит — тех в железо! Имена скажешь Ерошке, он распорядится.
— Как скажешь, отче, — повторил боярин, склоняя голову.
— В Кафе сядете на корабль и в Царьград. А пока казну свезешь в Резань. Тайно. В обители и на Москве больше не появляйся. Мало ли послухов у царя, вдруг что вызнают, — старик неторопливо отдавал распоряжения, перебирая свитки. Вострая сабля еще долго слушал наставления старца, дело ведь предстояло не простое.
Игнат спал чутко, потому проснулся, едва заслышал шаги. Приоткрыв глаза, Игнат узнал брата. Серафим был одет по-походному — под распахнутыми полами тулупа в скупом свете
— Я должен уехать, — шепотом сказал старший брат. — Когда вернусь — бог весть.
— Как же так? — опешил Игнат. — Мамка ведь ждет.
— Передай ей мой поклон. Обещаю, как вернусь, так сразу приеду, в ноги поклонюсь, — пообещал Серафим.
Игнат осторожно, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящий народ, поднялся с лавки и братья обнялись на прощание. Серафим из заплечного мешка достал набитый серебром татарский хамьян и передал брату.
— Вот возьми, — сказал он, отворачивая взор, и буркнул на прощание, прежде чем уйти. — Ладно, бывай.
Игнат продолжал безмолвно стоять, нервно теребя в руках кожаный хамьян. Вдруг, тесемка развязалась, и серебро со звоном рассыпалось по полу. Игнат, от испуга втянул голову в плечи и замер. Вроде тихо, никто не проснулся. Больше часа Игнат осторожно ползал по полу, собирая раскатившиеся по углам монетки.
Дорога шла лесом, Игнат правил лошадью сидя в санях. У крестьянина было хорошее настроение, овес продал с выгодой, да и за белку заплатили справедливую цену. Брат подкинул серебра достаточно, считая вместе со сбережениями Игната можно по весне купить лодью, снарядить ее, и податься в Нижний за товаром. Размечтавшись, Игнат проворонил появление на дороге татей.
Один из них, тот самый татарин, которого Игнат видел в обители, взял под уздцы лошадь и мерзко скалился, глядя как его напарник накидывает удавку на шею бедолаги.
Крестьянин успел еще протянуть руку за топором, но в глазах помутилось и сознание покинуло его.
— Ты не удавил его часом? — озабоченно спросил Евграф своего холопа.
— Я дело знаю, живой он, — ответил Нифонт, — А лихо я его уделал!
— В лес правь скорее, уходить с дороги нужно, — озабоченно сказал Евграф, оглядываясь по сторонам.
— В лес так в лес, — пробурчал Нифонт, ухватившись за вожжи.
Игнат очнулся от нестерпимой боли в ногах. Крестьянин дернулся, и обнаружил, что крепко связан. Ноги горели, адская боль пронзила все тело. Игнату хотелось выть от боли, но тати предусмотрительно вставили кляп и вместо крика получалось одно мычание. Помутневшим взором он разглядел лицо своего мучителя, наблюдавшего за страданиями крестьянина.
— Схоронка, где? — вновь спросил Нифонт у бедолаги. — Скажешь, где серебро сховал — отпущу.
— Мммыыы. — только и мог сказать Игнат, изворачиваясь, пытаясь вытащить ноги из костра.
— Кляп-то убери, дурень, — сердито пробасил Евграф. — Ты про брата его спроси, зачем он в Орду бегал, да кто умысел имеет противу царя. Да вызнай, где Орда зимует.
— Все выспрошу, — скривив рожу, буркнул Нифонт.
Через час, смолянин Нифонт Лихой, холоп крещеного татарина Евграфа Дермела, прекратил мучения Игната, засапожником перерезав несчастному горло.