Раздельные постели
Шрифт:
Она повернулась, чтобы намазать маслом свой тост.
— Я не хочу думать о том, как встречусь с ней в первый раз в этой одежде.
Поддавшись порыву, он подошел к ней сзади и коснулся губами ее волос, продолжая держать в руке чашку.
— По всей видимости, ты ее не увидишь до Рождества, поэтому перестань беспокоиться. — Стоя лицом к шкафам, Кэтрин не могла понять, что она чувствовала сзади на своей голове, а потом, без предупреждения, его рука обняла ее за талию, а пальцы широко растянулись на ее животе. — Здесь еще происходят какие-нибудь движения? — спросил он.
Стоя сзади,
— Не прикасайся ко мне, Клей, — предупредила она, тихо, напряженно, жестко, и ни один мускул не дрогнул. Его рука замерла, а комната, казалось, хрустнула.
— Почему? Ты моя же…
— Я не вынесу этого! — рявкнула она, бросая на стол тост. — Я этого не вынесу!
Он почувствовал, как кровь хлынула ему в голову, и ощутил сильную боль от ее неожиданного взрыва.
— Хорошо, я прошу, черт возьми, извинения.
Он с силой поставил чашку, выскочил из комнаты, не сказав ничего, кроме «до свиданья».
Когда дверь захлопнулась, Кэтрин склонилась над столом, поставила локти и закрыла лицо руками. Ей хотелось закричать: «Вернись! Вернись! Не верь мне, Клей! Мне так сильно нужны твои прикосновения. Вернись и сделай так, чтобы я позволила тебе прикоснуться, даже если буду спорить. Улыбнись мне и пожелай приятного „до свидания“, как это было всегда. Ты мне так нужен, Клей. Утешь меня, успокой, прикоснись ко мне, прикоснись. Только сделай так, чтобы все это было настоящим, Клей!»
Это был ужасный день.
Она приготовила ужин и ждала. Ждала и ждала. Но он не пришел. Наконец она поела сама, глядя на пустой стул рядом с собой, еда застревала в горле, как картонная коробка. Она съела очень мало.
Она вставила одну из его любимых кассет, просто для того, чтобы в доме появился какой-нибудь шум, но от этого стало еще хуже. Она чувствовала себя еще более несчастной, чем раньше, это только вернуло воспоминания о том, как он хлопнул дверью. Она поставила одну из своих любимых кассет, но, естественно, скоро зазвучала песня, которая все время напоминала ей о нем: «Ты просто слишком хороша, чтобы быть настоящей». От этого ей стало совсем плохо, и она решила подождать в тишине. В одиннадцать часов она перестала ждать и пошла спать.
Она проснулась в два часа ночи, тихонько спустилась по темному холлу и заглянула в гостиную. Было трудно что-либо различить в полной темноте. Она на ощупь подошла к дивану, осторожно протянула руку и почувствовала, что нет постельного белья, нет Клея.
Наконец в пять часов она уснула, а через полтора часа проснулась от будильника. До того как спуститься вниз, Кэтрин знала, что Клея там нет.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Занятия в университете оказались тщетными в тот день. Кэтрин сидела на уроках, как зомби, почти ничего не видя, а слыша еще меньше. Все, что она видела, это руку Клея на своем животе в тот вечер, когда они ели попкорн. Единственное, что она слышала, это его голос: «Можно мне попробовать?» Она помнила те глаза, глаза, к которым она уже так привыкла, в них появилось новое выражение: «Я ничего не чувствую, Кэтрин.
При мысли, что его не было дома всю ночь, она вся затряслась. Когда она придет домой и увидит, что его нет, ей следует позвонить его родителям. Ей становилось плохо при мысли о том, что сегодня вечером он опять может не прийти, поэтому она сама не спешила возвращаться домой. После занятий она решила навестить девушек в «Горизонте». Утром в десять часов у Мари начались схватки, и теперь они все ждали новостей из больницы. Не задумываясь, Кэтрин села в машину и поехала в Медицинский Центр. Там ей разрешили подождать в комнате для отцов. Было девять часов, когда сообщили новость. Кэтрин не разрешили повидать Мари, потому что ее сразу же забрали в комнату отдыха, а Кэтрин, наконец, поехала домой.
Когда она вошла в дом, в гостиной горел свет. Увидев свет, она почувствовала, как бешено застучало ее сердце. Кэтрин открыла дверь. Было тихо. Она медленно повесила пальто и еще медленнее стала подниматься наверх. Клей стоял в гостиной, как разъяренный самурай. Его рубашка висела расстегнутая и помятая, на щеках появилась щетина, волосы были в беспорядке, лицо казалось измученным от бессонной ночи.
— Где, черт побери, ты была? — заревел он.
— В больнице.
Его гнев мгновенно исчез, сменившись опустошенностью, как будто лифт очень быстро спускался. Он посмотрел на ее живот.
— Что-то случилось?
— Просто Мари родила девочку весом в шесть с половиной фунтов. — Она повернулась, чтобы идти наверх, когда почувствовала, что ее грубо развернули за локоть.
Еще больше разгневанный тем, что начал было думать, что что-то случилось с Кэтрин, он рявкнул:
— Ну, знаешь, ты могла бы позвонить!
— Я! — огрызнулась в ответ Кэтрин. — Я могла бы позвонить! А как насчет тебя!?
— Меня выставили за дверь! Помнишь?
— Я не выставляла тебя за дверь!
— Хорошо, но ты сделала так, что мне совсем не хотелось возвращаться.
— Это твое право, мистер Форрестер. Я уверена, вы не мерзли на холоде.
— Нет, конечно, черт возьми, я не мерз.
— И она позволила вам лапать свой прекрасный плоский живот всю ночь?
— А тебе какое дело? Ты дала мне разрешение лапать ее где угодно, не так ли?
— Правильно, — прошипела она. — Где угодно!
— Кэтрин, давай не будем ссориться, ладно? Я клянусь, что я…
— О, ты клянешься! Бедняжка. Я не поспала и двух часов прошлой ночью. Я волновалась, что ты сел в машину и ездил, как сумасшедший, пока где-нибудь не врезался на своем «корветте». А ты все это время был с ней, а сейчас пришел домой и плачешь, что устал? Пощади меня.
— Я не говорил, что был с ней. Ты сама это предположила.
— Я ни на секунду не сомневаюсь в том, был ты с ней или нет. Если таким образом ты от меня отстанешь, прекрасно! Проводи с Джил Мангассон столько времени, сколько тебе захочется. Только сделай одолжение, предупреждай меня, чтобы я не готовила для тебя ужин, когда будешь отсутствовать, договорились?
— А как ты думаешь, кто готовил ужин сегодня для тебя? Она перевела взгляд на кухню. По всему было видно, что к еде не прикасались. Кэтрин не знала, что сказать. Он опять вскипел.