Раздельные постели
Шрифт:
— О нет… — запричитала она.
Страх охватил Клея, но не за ее мать, а за нее.
— Пошли, нам лучше поторопиться, Кэт, — сказал он мягко.
В первый раз за все время Кэтрин была благодарна Клею за его привычку гнать машину с бешеной скоростью. Он управлял «кореветтом» с неумолимой решимостью участника автогонки «Инди-500», как робот поворачивая и меняя узкие улочки, ненадолго отрывая взгляд от дороги, чтобы удостовериться, что с Кэтрин все в порядке. Она сидела, сжавшись и дрожа, вцепившись в приборную доску, глядя прямо перед собой. Как только они подъехали к больнице, Кэтрин пулей выскочила из машины, Клею приходилось бежать трусцой,
— Кэти, мне очень жаль.
— Как она, миссис Салливан?
Глаза женщины поискали поддержку в лице Клея. Он кивнул.
— Врачи все еще с ней. Я еще не знаю. О девочка, что он с ней сделал… — И миссис Салливан разразилась слезами. Первая мысль Клея была о Кэтрин. Он усадил ее на стул, пока миссис Салливан вытирала слезы мятым носовым платком.
— Она… она как-то доползла до телефона и позвонила мне, — задыхаясь от слез, проговорила миссис Салливан. — Хотя я не понимаю, как ей это удалось…
Клей чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он ничего не мог сделать, кроме как сесть рядом с ней и взять ее руку. Она смотрела остекленевшими глазами на холодную, неуютную мебель в холле.
Наконец появилась сиделка и сказала, что врач поговорит с ними прямо сейчас. Клей сдержал Кэтрин, притягивая к себе ее руку.
— Может, мне следует пойти…
— Нет! — настояла она, выдергивая свою руку. — Она моя мать. Я пойду.
— Тогда не одна.
Врач представился, пожал им руки и бросил взгляд на округлые формы Кэтрин.
— Миссис Форрестер, вашей матери не грозит опасность того, что она умрет, вы понимаете?
— Да. — Но глаза Кэтрин были прикованы к двери, за которой лежала ее мать.
— Ее очень сильно избили, и у нее сильно повреждено лицо. Ей дали успокоительное, поэтому вам нет необходимости ее видеть. Возможно, завтра вы сможете это сделать.
— Она настаивает, — сказал Клей.
Врач тяжело вздохнул.
— Хорошо, но перед тем как вы войдете, я должен вас предупредить, что это не очень приятное зрелище. Я хочу, чтобы вы были к этому готовы. В вашем положении шок совсем ни к чему. Пусть вас не пугает множество аппаратов — на вид все кажется более сложным, чем есть на самом деле. У вашей, матери перебита носовая перегородка, поэтому нос сейчас сдвинут в одну сторону. У нее также перелом двух ребер. Это мешает ей дышать, поэтому пришлось воспользоваться трахеотомией, и у нее из горла торчит трубка. Дыхательный аппарат пусть вас не пугает, он временно помогает ей дышать. Скоро она сама сможет это делать. У нее желудочно-носовая трубка, это для профилактики, чтобы очистить желудок и предотвратить рвоту, и, конечно, мы ставим ей капельницы, вводим плазму… Вы по-прежнему считаете, что хотите войти? — Ему хотелось, чтобы девушка освободила себя от этого зрелища. Но она утвердительно кивнула, поэтому доктор должен был выполнить одну из неприятных задач, которые иногда заставляют задуматься, почему он выбрал эту профессию.
У женщины, что лежала в кровати, не было даже слабого сходства с Адой. Ее нос был расплющен. Ее лоб был огромный, с выдающимися вперед рубцами, похожими на клубнику. Ее губы раздулись до неузнаваемости, на них были предательские кровавые отметины. Казалось, что ее насквозь пронизывали трубки, что тянулись к перевернутым бутылкам над кроватью. Рядом с матрацем
При виде жалкого существа, которое лежало перед ним, Клей почувствовал, что часто глотает слюну. Он сжал руку Кэтрин и почувствовал, как бьется пульс. Она не показывала, какая борьба происходит у нее внутри, но Клей проникся жалостью к ней, зная, как она сдерживает свои чувства. Он подумал о том, как бы себя чувствовал, если бы на месте Ады оказалась Анжела. Он потер плечо Кэтрин и прижал к себе ее руку. Они пробыли в палате совсем недолго, а потом врач молча их вывел. Кэтрин шла к машине, как зомби.
Когда Клей открыл дверцу машины, ему пришлось осторожно заставить Кэтрин пригнуться, сесть, поставить ноги в салон. Жаль, что врач не выписал ей успокоительное, но это могло быть опасным при таком большом сроке беременности. Заводя мотор, Клей почувствовал теперь двойной страх, и за Кэтрин, и за ее ребенка. Она сидела, как деревянная, пока он застегивал верхнюю пуговицу ее пальто, поправляя воротник и настойчиво советовал:
— Тебе нужно находиться в тепле, Кэт.
Не было никаких банальных фраз, которые Клей мог бы заставить себя произнести. «Не волнуйся» или «с ней будет все в прядке» — хотел он сказать измученной женщине, сидящей рядом. Все, что он мог сделать, это найти в темноте ее руку и положить сверху свои пальцы в надежде на то, что эта скудная попытка может как-то помочь. Но всю дорогу домой ее безжизненные пальцы вяло лежали под его рукой.
Он переживал приступы беспомощности, проносясь в машине сквозь ночь, поглаживая большим пальцем ее руку в бессловесном общении, на которое она не отвечала. Их руки лежали на ее узком подоле, а тыльная сторона ладони Клея слегка касалась теперь уже круглого, большого живота Кэтрин. Он подумал о боли, которую дети сносят за своих родителей, и надеялся, что его ребенку никогда не придется переживать то, что сейчас переживала Кэтрин.
Дома он помог ей снять пальто и наблюдал, как безразлично она поднимается по ступенькам.
— Кэтрин, что я могу сделать? Приготовить тебе что-нибудь поесть?
Она остановилась, как будто не знала, где находится. Он подошел сзади, держа руки в карманах. Как ему хотелось, чтобы она сказала:
— Сделай мне какао, погладь мне спину, включи музыку, держи меня…
Но вместо этого она отгородилась от него, замкнувшись в своем тщательно защищенном одиночестве.
— Нет, ничего. Я очень устала, Клей. Я просто хочу лечь в кровать. — Она поднялась наверх, неподвижно держа спину, направилась прямо в спальню и закрыла дверь передним.
Он стоял посредине гостиной и долгое время смотрел в никуда. Он закрыл глаза. Он представил себе Аду, а потом Кэтрин, которая смотрела на неподвижную фигуру матери. Он сел на край дивана, закрыв лицо руками. Он не знал, сколько прошло времени. Потом он вздохнул, поднялся и позвонил отцу. Он постелил себе на диване, устало снял брюки, рубашку и погасил свет. Но вместо того, чтобы лечь, он подошел к скользящим стеклянным дверям и уставился в черную ночь.
Ему сейчас была нужна та женщина наверху так же сильно, как он нужен был ей.