Разлом
Шрифт:
Иван Ильич пришел к Софье Борисовне днем, с манифестом о свободах в руках. Может быть только потому, что он давно уже не видал гостиной при свете солнца, но эта комната показалась ему сегодня совсем не такой, как по вечерам. Были в ней только двое -- он и хозяйка, а комната шумела и все блестело в ней ярко, как новое.
Софья Борисовна не удивилась его приходу и не вспоминала о ссоре. Только темные пятна под глазами были у нее очень велики и черны, а кончик носа припух от слез. Должно быть, она часто плакала.
Ее
Недавно они поссорились, разорвали все старые, тесные узы, но сегодня начинается новая жизнь, и о прежнем нужно забыть. Да, так забыть, как будто его совсем не было.
Софья Борисовна остановила его.
– - Дорогой мой, я понимаю... Не вспоминайте же и вы. Разве я сегодня не счастлива?
И крепко поцеловала его в лоб, как целуют тех, с которыми расставались надолго, и неожиданно встретились.
– - А не чувствуете вы, что мы выросли? Даже мы, старики?
– - спрашивал Иван Ильич и на щеке у него блестела круглая, прозрачная слезинка. Поблестела, скатилась и спряталась в бороде.
Опять приходили вечера, и два старых человека сидели в чистой, уютной комнате, и жили вместе. Чувствовали себя опять хорошо и спокойно, хотя говорили о том огромном, что вышло из недр народного движения. Не спорили.
Хорошо было жить. А в бессонные ночи не приходила зловещая мысль о ненужности жизни и о том, как хорошо было бы умереть, быстро и без боли. Бодрость времени заражала своим веянием.
Но дни уходили и снова, нежданный, но знакомый, повис кошмарный ужас. Пришел кто-то, жадный, и сказал:
– - Крови!
Софья Борисовна плакала.
– - Я ждала, я ждала... Недаром у меня так болело сердце...
Общий ужас, общее страдание не разъединили их. Было так, как в первые дни войны, пока никто не привык еще к зловонию преступления.
Только жизнь сжалась еще сильнее, -- стала опять тесная и гнусная, и хотелось опять закрыть глаза, чтобы не видеть зла, потому что не было сил бороться с ним.
А дни проходили, бороздили душу, тяжелые и острые -- и что-то опять назревало уже здесь, в маленьком уголке за чайным столом.
В голосе Софьи Борисовны прорывались злые, резкие ноты. Она чувствовала, как ее спокойствие, завоеванное долгой и серой жизнью, все быстрее уносится куда-то далеко в бурном потоке, -- и она обвиняла.
Хотели достичь невозможного, безумно обманывали себя в своих силах и теперь снова порабощены, раздавлены. Если бы они терпели...
Иван Ильич морщился, ронял ложечку.
– - Конечно, рано было еще торжествовать. Победа не дается так легко. Но обвинять в этих ужасах именно того, кто прилагал все силы, чтобы отвратить их навсегда -- это стыдно.
И губы у него дрожали, а одна бровь поднималась выше другой.
Пришел зимний вечер. С моря дул холодный, ледяной шторм. Деревья без листьев размахивали, как
Когда Иван Ильич подходил к подъезду, его обогнал почтальон с тяжелой сумкой через плечо; громко стуча каблуками, поднялся по лестнице и позвонил.
Иван Ильич, по привычке, потянул руку из-за его спины к тому же звонку, но остановился и начал ждать. От почтальона пахло плохим, горьким табаком и отсыревшей суконной одеждой.
Хотелось спросить, откуда пришло это письмо, но у почтальона было усталое, злое лицо, и ему, должно быть, совсем не хотелось разговаривать с каждым встречным. Когда дверь открылась, он сунул горничной простой, квадратный пакет из синеватой бумага и сейчас же сбежал вниз, придерживая левой рукой тяжелую сумку.
Иван Ильич снимал в прихожей шубу, откашливался, а Софья Борисовна стояла на пороге, вертела в руках конверт и не решалась распечатать.
– - Из-за границы?
– - спросил Иван Ильич и поздоровался.
Она рассеянно пожала ему руку и пошла к дивану, осторожно и, как будто, брезгливо, надрывая край конверта.
– - Нет, я не знаю, откуда... Штемпель почтового вагона -- и больше ничего... А почерк... чей это почерк?
Когда письмо, наконец, выпало из конверта, который был слишком мал для большого, плотного листа, Софья Борисовна вздрогнула и густо покраснела, а потом сейчас же краска сбежала с лица и осталась только на скулах, неровными пятнами, непохожими на румянец.
Большие, темные глаза быстро-быстро бегали по строчкам, Иван Ильич следил за их движением и чувствовал, что они видят неожиданное и роковое, -- и что сейчас совершится то, что он ждал уже в длинной тоске бессонных ночей.
Софья Борисовна опустила на колени руки с письмом.
– - Он в России. Пишет, что не мог больше выдержать. И теперь едет... на работу... то есть, значит, в тюрьму... на смерть...
Совсем не ее голос, -- чужой. И глаза тоже смотрели, как чужие, на бледного и взволнованного человека, который стоял перед нею и не находил слова, чтобы ответить.
А она встала с дивана и твердой, деревянной поступью уходя в другую комнату, бросила ему по дороге:
– - Спасибо.
Иван Ильич ушел домой рано, и сумерки еще не погасли. Забыл застегнуть пальто, и ледяной ветер пронизывал насквозь, до старых, ноющих костей.
Завтра, может быть, будет совсем другой день, теплый и ясный. Но те, прежние дни не вернутся -- и солнце будет светить где-то далеко и чуждо.
Прошел мимо, стремясь вперед, кто-то могучий, и по пути, не замечая, растоптал двух людей, маленьких слабых. И кроме самих раздавленных, никто больше не ощущал их тоски и боли, и легло на них страдание непосильной, огромной тяжестью, -- потому что были они совсем слабы и совсем одиноки.
А могучий шел дальше. Он смотрел только вперед...