Размах крыльев
Шрифт:
– Какой идиот придумал эту треногу! Как она ставится-то?.. – бормотал он, не замечая моего появления.
Рядом в углу были сложены все мои причиндалы для живописи – кисти, краски, грунтовка, чистые холсты и пустые подрамники… Неужели он сделал это ради меня? И даже не сам, а кого-то просил. Я же помню, как он говорил, что путь туда ему закрыт.
– Федя, ты самый лучший!
Черт дернулся и обернулся.
– Ну наконец-то! – подскочил он ко мне и вручил полотно. – Дальше сама справишься…
Что происходит, и почему Федор не смотрит мне в глаза? Суетится как-то странно, пятится бочком к двери.
–
Нехорошие предчувствия шевельнулись в душе. Подкрался страх, мгновенно лишая спокойствия и прогоняя радость от сюрприза.
– Рассказывай, - велела я, беря Федора за руку и подводя к креслу. Лучше я узнаю сейчас правду, чем буду придумывать всякие ужасы и тихо сходить с ума от неведения.
Федор елозил в кресле, словно его поджаривали на медленном огне. Он по-прежнему избегал моего взгляда, упорно разглядывал мольберт, как сложнейшее инженерное изобретение. Первый раз видела его в таком состоянии, и таким он мне совершенно не нравился.
– Федор, посмотри на меня, пожалуйста, - тихо попросила я, чувствуя, что агрессия не уместна.
В его карих глазах плескалась жалость, и направлена она была на меня.
– Что случилось? Плохие новости?
Я боялась услышать самое страшное, что в беде мои родители. Страшилась задать вопрос, живы ли они, чувствуя, как начинаю дрожать вся изнутри.
– Твой отец тяжело болен. Он в больнице, - поник головой Федор. – Вельзевул сказал, с ним случился инсульт.
У папы инсульт? У моего сильного и здорового папы случилось кровоизлияние? Мысль не укладывалась в голове. Но Федор не шутил, это я отчетливо понимала. Да и кто так шутит?
Что же делать? Как мне быть в ситуации, когда уместнее всего находиться рядом с родителями, поддерживать маму в нашей общей беде… Ведь это из-за меня заболел папа! Не окажись я тут, ничего бы не случилось.
– Мне нужно к ним. Срочно!
Я ждала, что Федор согласится со мной, сразу же придумает, как можно это дело провернуть, но он лишь грустно произнес:
– Это невозможно, Алина-малина. Туда тебе путь закрыт.
– Но почему?! – закричала я и вскочила с кресла. Истерика приближалась семимильными шагами. Из глаз моих уже лились слезы, и всхлипывания мешали нормально говорить. – Почему так случилось, что я перестала быть хозяйкой своей судьбы?! Кто считает, что вправе распоряжаться чужими судьбами?..
Я кричала что-то еще, не отдавая себе в том отчета. Металась по комнате, и Федор безрезультатно пытался поймать меня. Каждый раз, когда мы сталкивались, я вырывалась и принималась кричать и рыдать пуще прежнего. В какой-то момент появился перепуганный Лемех. Он тоже принялся гоняться за мной и что-то говорить. Но их слова не достигали моего замутненного болью разума.
Когда открылась дверь, впуская небольшой отряд моих верных горгулий, я уже и сама чувствовала себя неадекватной. Забилась в угол и смотрела на всех зверем, принимаясь громко визжать, стоило только кому-то сделать шаг в мою сторону.
– Поднимите ее и держите крепко, - строго велел Лемех, указывая на меня подчиненным.
Тут же ко мне подкрались горгульи, схватили за руки, за ноги, не обращая внимания на мои вопли и то, что забилась в их руках, как в предсмертных конвульсиях. Через секунду меня распяли на кровати и крепко прижали, не выпуская рук и ног. Даже голову мою держала
Дверь распахнулась и влетела рыжеволосая гарпия. Джуди зависла надо мной, широко расправив крылья и впилась взглядом в мои глаза, заставляя их сконцентрироваться на ее зрачках. Гипноз длился не дольше нескольких секунд. Я и ее хотела послать лесом, но не смогла вымолвить ни слова, чувствуя как веки становятся все тяжелее, как невозможно и дальше держать глаза открытыми.
Проснулась я среди ночи. В кресле, придвинутом к кровати мирно посапывал Лемех, свернувшись калачиком и закутавшись в крылья. На столике горела одинокая свеча, нервно подрагивало ее пламя, как отражение моего внутреннего состояния.
Я ничего не забыла, сразу же восстановив в памяти последние события, но нервозность исчезла, уступив место холодным мыслям. Я должна спасти своих родителей. И сделаю для этого все. И, кажется, я знала, в каком направлении следует двигаться.
Стараясь не шуметь, я выбралась из кровати. На мне была та же фланелевая рубаха, что и прошлой ночью. Сняв с вешалки халат, я закуталась в него и крепко перепоясалась. Никакой другой одежды в моем распоряжении не было. Каждое утро мне Лемех приносил платье и вечером неизменно его забирал. Где находится гардеробная с моими нарядами, я тоже не знала. Придется довольствоваться тем что есть, хоть подобное облачение и слабо соответствовало тому, что собиралась предпринять.
Лемех пошевелился и что-то пробормотал во сне. Я замерла, не доходя несколько шагов до двери. Если мой верный страж проснется, то ни за что не даст мне даже выйти из комнаты. Прислушалась. Кажется, пронесло, Лемех снова размеренно засопел.
Выйдя за дверь, я прибавила шагу. Через пустынные комнаты неслась со скоростью ветра, желая поскорее добраться до цели. Звуки флейты уловила еще в столовой. По мере приближения к залу старалась отгонять навязчивые видения, что рождала в голове мелодия. Вспоминались недавние оргии, и как чувствовала себя тогда я.
Музыка стихла, стоило мне только приблизиться к дверям зала. Благо, они были приоткрыты, и я смогла заглянуть в щель, чтобы оценить ситуацию.
Не менее пестрая, чем в прошлый раз, толпа гостей суетилась, освобождая площадку в центре зала. Должно быть, планировалось какое-то представление. Люцифер со скучающим видом восседал на троне, не глядя ни на кого. Очень удачно народ столпился и возле двери, спиной ко мне и загораживая трон. Можно попробовать пробраться к нему вдоль стенки, пока все заняты зрелищем.
Я уже почти рискнула протиснуться в щель, как свет в зале приглушили и на «сцену» вышли пять красавиц. Тела их почти не были прикрыты одеждой. Какие-то блестящие нашлепки закрывали соски на пышных грудях, а то, что было надето снизу, я бы даже стрингами не назвала, так, какие-то блестящие треугольнички. Более чем откровенные наряды!
Заиграла музыка, и красавицы пустились в пляс. Что они вытворяли! Гнулись так, словно в их телах костей не было совсем. Никогда не видела до такой степени гуттаперчевых даже гимнасток. Чуть ли не в рогалики скручивались. Порой даже больно смотреть на них становилось. Но и любопытство, что они вытворят дальше, тормозило заходить в зал. С этого места мне было все прекрасно видно.