Разрыв
Шрифт:
Гидеон. Ги. Гидеон.
Гидеон. Точно. Ну так этот вообще зазря небо коптит. Вот вы являетесь сюда, спрашиваете, чего там Донни набезобразил, ну так это вам Гидеон нужен, вы с ним поговорите. Гидеон гадил, а все говно на Донни сыпалось. Я ему говорил, я говорил, будь осторожнее, мальчик, иначе этот лузер тебя за собой утянет. И был прав. Так и вышло. Гидеона стали считать подонком, а это и Донни замарало.
Ну скажи, Карен. Я же прав, так? Скажи ей, что я прав.
Он прав.
Конечно, прав. Хоть прошлое лето возьмите. То, что случилось прошлым летом в автобусе с тем мальчишкой.
Это
В каком еще, на хер, ноябре? Летом.
В ноябре, я уверена. На улице уже темно было, помнишь?
Летом. Вы записывайте, записывайте. Это летом было.
Плевать мне, что вы там записываете. Запишите и это. Другое же записывали. Ну и это запишите.
В общем летом. Я, значит, сажусь обедать. Только-только. День был длинный, а настроение у меня поганое, потому что все пиво в доме теплое.
Я же тебе говорила, Барри, это все холодильник. Он уже несколько месяцев плохо работал. И сказала, давай я в магазин сбегаю, холодного принесу, но ты сказал…
Иисус Блядь Христос. Ты можешь помолчать хоть минуту? Лезешь, на хер, и лезешь, с мысли сбиваешь. О чем я говорил?
О том, что ты обедал.
Ну да, обедал. Правильно. Сажусь, и тут дверной звонок, мать его, как затрезвонит. И сразу после этого кто-то в дверь начал стучать. Не стучать, колотить. Как кулаком, знаете? Я говорю Карен, что за херня? А она плечами пожимает. Смотрит на меня, дура-дурой, вот как сейчас, а тут опять звонок, дзыньдзыньдзыньдзыньдзынь, как будто его кто пальцем зажал. Ну я говорю, типа, сейчас я этим займусь. Хотя Карен тут, рядом, и уже поела, и жирок ей растрясти не мешает, Христом клянусь. В общем, встаю, и еще из кухни не вышел, а там уже опять в дверь молотят. Ну я ору, иду, мол, и тебе же лучше будет, друг, если у тебя чего-нибудь горит. Выхожу в прихожую, вижу за стеклом будто тень какую — как это называется-то, силуэт, да, — там кто-то лицом к стеклу прижался. Он-то меня не видит и, пока я подхожу, так пальцем на кнопку и жмет. И мне уже по барабану, горит у него или не горит. Пусть хоть дотла сгорит, пока я этого шутника делать буду.
Открываю я дверь. Левую уже в кулак сжал. И догадайтесь, кто там. Баба. Ну это ей повезло, потому как иначе разговор у нас покороче бы вышел.
Я говорю, какого черта вам нужно?
А она говорит, Стенли. Вы Стенли, так?
А вам какое дело? Какого дьявола вы себе думаете, колотите в мою дверь, как не знаю кто? Вам повезло, что вы женщина, леди, а то бы я с вами поговорил.
Я именно поговорить и хочу, мистер Стенли. С вами и с вашим сыном.
С Донни? При чем тут Донни? Я вас еще раз спрашиваю, кто вы, к черту, такая?
Она называет имя. Называет, но, Христом клянусь, я его не разобрал. Ниггерское какое-то. Африканское или еще какое. Она из этих была, понимаете? Из цветных.
Барри. Ты не должен их так называть.
Ну а как, к дьяволу, я их называть-то должен? Кожа у нее цветная, правильно? Значит, по-моему, она цветная и есть.
Они афро-американцы. Называй их афро-американцами.
Американцами? А американцы тут, черт подери, причем? Короче, не знаю я ее имени. Говорила она нормально, я ее понимал, но как ее звали, я вам сказать не могу. Идет?
Ну
Короче, называет она мне свое имя. А я говорю, и?
Ваш сын напал на моего сына.
Напал. Что это такое значит, напал?
Напал, говорит. В автобусе. В школьном автобусе. Он и его дружки, они бросили его на пол, и били его, и… и…
И что?
А она уже ревет. Вечная история с бабами. Начинаешь с ними разговаривать, до середины доходишь, они уже ревут. Не знаю, в чем дело, в гормонах, в мыльных операх или еще в чем.
Я повторяю, и что?
Тут она поднимает голову. И когда отвечает, у нее брызги изо рта летят. Орет, как долбанный дикарь. Они помочились на него, говорит. Ему двенадцать лет, а они на него помочились. Ударили, сбили с ног, а потом помочились. Ваш сын. Ваш ублюдок!
Ну это уже перебор. Я ей, типа, подождите минутку. Подождите одну проклятую богом минутку. Это вы о моем сыне говорите. Это вы его обвиняете.
А она, типа, это не обвинение. Я рассказываю вам, что произошло. Как все было.
Тут я, значит, оборачиваюсь. Карен, она уже забилась в какой-то угол и Донни, думаю, тоже. Но я зову его. Донни, кричу. Донован! Тащи свою задницу сюда. Живо!
Ну и мы, значит, молчим, ждем его. Я слышу, дверь его стукнула. И понимаю, он на лестнице стоял. Он что сделал? Ушел тихонько в свою комнату и дверь закрыл, будто все время там сидел. Я же говорил вам, осторожный. Ну и выходит он на лестницу и, типа, что? Зачем я тебе?
Я говорю, спустись сюда.
А она, как увидела его, снова заблажила. Пытается мимо меня проскочить. Бросается на него, достать хочет, опять орет и плюется. А тут еще Карен реветь начинает.
Я не ревела.
Карен начинает реветь, Донни на середине лестницы остановился, а я эту психованную держу, стараюсь выставить ее из моего дома.
Кто это? — говорит Донни.
Я не отвечаю. Борьбой занят. Она, конечно, баба, но все же не маленькая. Эта шатия-братия — у них же бабы всегда крупнее мужичков получаются, верно?
Ну, в общем, она понемногу успокаивается. Успокаивается. Это значит вопить перестает. Вытирает ладонью рот, отдувается, а глаза у нее такие, точно ей хочется, чтобы Донни вниз спустился и поближе к ней подошел.
Но он не спускается. Где встал, там и стоит. Я же вам говорил, не дурак.
Ты, кричит она. Зачем ты это сделал?
Кто это, пап? О чем она говорит?
Она говорит, что ты на ее сына напал. В автобусе. Говорит, ты на него поссал. Я думал, Донни рассмеется или еще что. Понимаете, это же смешно, на хер. Но нет. Не смеется и не говорит ничего. В пол смотрит.
Донни, говорю я.
А эта психованная, она, типа, видите! Видите! Это он сделал, он признается.
Нет! говорит Донни. Это не я. Клянусь, пап, это не я.
Я просто смотрю на него.
Честно, пап, поверь. То есть, я там был. Видел, как все было. Видел, что они делали, но это не я.
Он врет! — вопит женщина.
Заткнитесь, говорю я. Заткнитесь, вы. Так кто это сделал, Донни? Что ты видел?
А Донни ни гу-гу. Язык проглотил. И все становится ясно, так? Не надо быть, как его там, каким-то там херологом, чтобы понять — кто.